Артур Баневич 
Похороны ведьмы

Дебрен из Думайки – 2

Артур Баневич
Похороны ведьмы

или Пятая и Шестая книги саги о чароходце, повествующие о том, как Дебрей из Думайки, будучи в нужде, нанялся работать могильщиком, а потом отправился со спасательной миссией и среди снегов боролся со злом

Книга пятая
Похороны ведьмы

Каменоломня была старая, местами даже заросшая лесом, правда, редким. Двигаясь между рахитичными деревцами, Дербен чувствовал на себе взгляды. Полдюжины человеческих, один конский. Конь не обслуживал ни одного из конных воротов или бадьеподъемников – просто стоял у дышла крестьянской телеги с громоздившейся на ней солидных размеров бочкой. Дом, у которого остановилась телега – единственный в окружении нескольких бараков, сараев и домишек, – выглядел жилым, и какое‑то время Дебрен пытался понять, почему хозяина не удивляет, что тощая крестьянская кляча ощипывает раскинувшийся под окнами самый обыкновенный – но и единственный в округе – газон. По вознице – заморенному, седому, как и его кляча, мужичку – было издалека видно, что он не здешний, пасти тут свою скотину не имеет права. Сгорбленный, явно пришлый, он стоял сбоку, держа в руке шапку, и осторожно осенял себя знаком кольца.
Именно этот жест открыл Дебрену глаза.
Дом с окнами и крыльцом отнюдь не был заезжим двором. Колесо, прислоненное к торчащему на середине газона камню, – не сорванная с цепи вывеска. А траву посеяла вовсе не утомленная однообразием каменного окружения жена трактирщика.
Рядом с колесом горела одинокая, почти невидимая в высокой траве свеча. Бледный огонек терялся в свете красного солнца.
Конь общипывал траву с могилы. Большой. Общей.
Дебрен остановился на полушаге. Ему требовалось некоторое время, чтобы изгнать из мыслей настырно лезшие в голову ассоциации, заставить себя мыслить рационально. Каменоломня под Ошвицей выглядела совершенно иначе. Там не было воротов с конным приводом, вместо бараков – крытые лапником навесы, а на бесконечных рядах могил никто не ставил драгоценных колес. Шла война, и колеса – все колеса Верленской Империи – должны были катиться по дорогам и бездорожью во имя победы.
Ну и охранники были не такими уж дегенератами, чтобы еще и после смерти заботиться о пазраилитах, закапывая их под знаком махрусианского колеса о пяти спицах. По‑своему они даже оберегали покой лежавших в земле, строго следя за тем, чтобы никто не смел выщипывать скрывающую могилы траву. Ни лошади, ни узники. В особенности – узники.
Короче говоря – другая эпоха, другие люди. Магун забрел на эту затерянную в горах каменоломню только потому, что дорогу ему указал встреченный на безлюдной развилке пазраилит. Плотный, румяный, ничуть не встревоженный, ехавший на доверху груженном купеческом возу. Вполне здоровый, без единого синяка под глазом, ворчавший что‑то себе под нос о проклятых иноземцах, приезжающих с Запада или из какой другой Югонии отбивать работу у порядочных подданных князя Униргерии.
Походило на то, что здесь не очень жаловали чужих. Четверо смуглых, темноволосых подростков, обслуживающих ворот, прервали работу, как только появился Дебрен, и теперь стояли, глядя на него без особого удовольствия. Потеющий у крыльца пухлощекий монах в коричневой рясе поглядывал на чароходца с явной неприязнью. Лица скрывающегося в тени хозяина трактира против солнца видно не было, но наверняка и он…
– Эй ты! – Человек в туфлях с серебряными пряжками сказал гораздо больше, однако Дебрен понял только вступление. Потом речь шла, кажется, о скотинах и вроде бы стрельбе. Однако на фоне этих угрюмых мин вопрос прозвучал на удивление дружелюбно, так что рука чародея лишь слегка дрогнула, но не потянулась к поясу. И хотя, кроме пряжек на туфлях, на крыльце поблескивала в солнечных лучах оковка арбалета, особых причин сразу же хвататься за волшебную палочку не было. Трезвый верленец, желающий следовать традициям пользующегося дурной славой охранника ошвицких каменоломен и надумавший пострелять в недочеловеков, не стал бы разговаривать таким тоном. Подвыпивший же, способный запросто сочетать сердечность со стрельбой болтами, опасен не был. После бурной службы у рыцаря Кипанчо, готовясь к путешествию по Империи, Дебрен освежил забытое было искусство самообороны. Он знал, что опирающийся о столб арбалет не может на расстоянии нескольких шагов сравняться по эффективности с волшебной палочкой.
Вдобавок наконечник болта блестел не менее ярко, чем пряжка на туфлях. Серебряный, дорогой, выкованный по спецзаказу. Слишком ценный, чтобы расходовать его на людей.
– Слава Махрусу Избавителю! – Это‑то на староречи должен понимать каждый. Даже здесь, на разложившемся Востоке, где в церковь ходят редко, а атеистов вместо того, чтобы держать в узилище, лечат за счет государства.
– Во веки веков! – привычно откликнулся монах. И тут же добавил на понятной староречи, искаженной западным акцентом: – И с Богом, добрый человек. Вам тут делать нечего. Запоздали вы, если понимаете, о чем я. А если не понимаете, так тем более – прощайте. Это каменоломня, место опасное, тут посторонним незачем быть. Запросто может несчастье случиться.
Один из стоявших у ворота парней вдруг вздрогнул, словно очнувшись от транса, подскочил, уселся на массивный брус ворота. Остальные тут же последовали за ним, и мгновение спустя все четверо раскачивались, балансируя на тощих задницах, размахивая ногами и пытаясь не свалиться с солидных, но не задуманных как сиденья брусьях.
– Проклятые глупцы! – Обладатель туфель с пряжками снова заговорил на гортанном верленском, и снова Дебрен понял только начало. Дальше были какие‑то слова об управе и работе, но скорее всего речь шла не о том – как вначале перевел было себе магун, – что в воскресенье управа не работает. Был четверг.
Смуглые парни также поспешно спрыгнули на землю и принялись крутить ворот. Только теперь Дебрен обратил внимание на то, что брусья не снабжены упряжью или хотя бы устройством для крепления. На современном хорошо организованном предприятии применяли мягкую регулировку мощности, поэтому зачастую можно было видеть горняков, которые из‑за отсутствия более срочных работ заменяли пасущихся волов, подкованных лошадей или законсервированное водяное колесо. На истинно образцовых мануфактурах организация работ зашла настолько далеко, что перед "толкачами" ставили обученного специалиста, убиравшего с кольцевой дорожки конский навоз, подкладывавшего рабочим специальные подушки под грудь и посыпавшего тальком плечи ворота. Технически передовые верленцы давно сообразили, что поскальзывающийся на конских или воловьих отходах работник, бьющийся вдобавок лбом о брус, не может не снижать доходов. Некоторые феодалы – а в конечном счете именно к ним стекались доходы с рудников и мануфактур – приняли это настолько близко к сердцу, что велели своим рабочим трудиться в касках и босиком.
Здесь не было ни касок, ни лопаты для уборки нечистот, ни даже явных признаков самих нечистот. Канат, тянувший ворот, был связан из обрывков веревок, конструкция пронзительно скрипела, выдавая свой преклонный возраст, а из‑за отсутствия смазки покрытый песком подпятник посверкивал искрами. Правда, только попервой, когда напуганные начальственным окриком парни проделали несколько оборотов бегом. Дебрен с горечью подумал, что от блестящей верленской организации труда остались лишь босые ноги толкачей. Кстати говоря, удивительно юных.
Это не обещало ничего хорошего – если он попал куда надо.
– Не знаю, туда ли я попал? – Он смущенно улыбнулся, глядя на монаха. А потом уже более фамильярным тоном добавил по‑лелонски: – Никак не смог прочесть на доске. Одно слово, но рун в нем без малого три дюжины, причем остроградских, столь же замысловатых, сколь и невнятных.
Монах – кажется, немного удивленный, – с пониманием кивнул. И тут же снова демонстративно нахмурился.
– В остроградском стиле возведено немало соборов, – гордо бросил он на правильном лелонском. – А вы, господин земляк, если не в состоянии разобрать по‑здешнему простого слова, лучше уж мула разверните к нам задом и возвращайтесь домой. Из‑за таких, как вы, Восток над нами смеется.
– Слово "гбаранеберблиндсхватверенкен", по‑вашему, простое? – Дебрен спокойно улыбнулся. Было приятно даже в таких условиях услышать родную речь.
– Да‑да, – опередил монаха человек с серебряными пряжками. Он выступил из тени и одарил пришельца неожиданно широкой улыбкой. У него были очень светлые волосы и лишь немногим более темные брови и ресницы. Именно так в ошвицкие времена изображали идеального верленца. В некоторых других странах с незапамятных времен такой тип красоты неизвестно почему называли "свинским блондином". – Это гбаранеберблиндсхватверенкен братьев Римель. Хорошо…
Он говорил больше, но Дебрен сумел понять лишь это. Пожалуй, верленец не был пьян и ничем не угрожал, хотя одно из произнесенных им слов вроде бы касалось стрельбы излука. По общему смыслу. Магун мысленно выругался. Он по‑прежнему не улавливал значения этого чертова "гбарен‑что‑то‑там". И, как знать, не правильнее ли было бы пробормотать "ошибка" и показать туземцам круп своего мула. Однако хочешь не хочешь, но ему надо было провести в здешних местах несколько дней, а у мула как на грех закончился фураж. Чтобы заработать на новый, чароходцу‑иноземцу необходимо как‑то проявить себя. Положительно. Иначе его примут за глупца, который искал золото, а попал на разорившуюся каменоломню.
А уж это‑то не подлежало сомнению: предприятие еле‑еле сводило концы с концами. Взгляд запросто ловил признаки упадка: прохудившиеся крыши, поломанные машины, валявшаяся ржавым клубком цепь на воротах конюшни, пучки травы в щелях главного бремсберга, по которому круглые сутки должны были двигаться огромные каменные блоки. Правда, обслуживаемый подростками ворот скрипел, а из темнеющего неподалеку устья то ли шахты, то ли шурфа кто‑то сыпал ругательствами, но эти жалкие эрзацы оживления лишь подчеркивали царящую кругом запущенность.
Это не могло быть то место, куда он направлялся. Разве что…
– Чудищ я принципиально не убиваю, – сказал он, снова поворачиваясь лицом к монаху. – Но поговорить всегда можно.
– Не убиваете? – Пухлая физиономия монаха на момент просветлела, но тут же снова омрачилась. – Ну, выходит, тем более…
– Вы знаете староречь? – перебил красноносый обладатель туфель с пряжками. Он был гораздо моложе монаха, по возрасту ближе к тем, что трудились на вороте, носил двухцветные рейтузы, модные всего лишь в прошлом сезоне в кругах, близких к дворцовым, а его кафтан гордо поблескивал золотом пуговиц. – Потому что верленский, думается мне, нет?
Дебрен облегченно вздохнул. Явно удивленный монах укоризненно оглянулся:
– А вы знаете, господин Римель?
– Сегодня современный человек не может обойтись без староречи, – пожал плечами модник. – Тем более в делах… Ну, так как у вас со староречью, господин…
– Дебрен из Думайки. – Дебрен исхитрился ловко соединить поклон с прыжком с мула. – Магун с полномочиями, временно в пути, так что немного как бы…
– Чароходец, – закончил монах, не скрывая пренебрежения, – который, догадываюсь, свои полномочия случайно не в тот кошель спрятал и оставил дома. – Он повернулся, уже мило улыбаясь, к юному моднику: – Сразу видно, кто это, господин Удебольд.
– Не судите, да не судимы будете. По внешности. – Юноша тоже улыбнулся, но не монаху, а Дебрену. – Если руководствоваться внешностью, то следовало бы считать, что в этой зеленой одежде расхаживает браконьер либо лесной разбойник. А может, даже сам знаменитый Бобин Чапа, которого именно так изображают в хрониках. А тебя, брат во Махрусе, следовало бы в таком случае считать тем пьяницей‑монахом, который вместе с Чапой по трактам людей обирает. Как там его?.. Вроде бы брат Трик. Тем более что ты с бочкой явился. – Он рассмеялся, указывая на телегу. – Конечно, я шутил, – обратился он к чародею – когда спросил, не по браконьерским ли делам ты сюда прибыл. Издалека было видно, что лука у тебя нет.
– Нет, – согласился монах. – Но здесь не жмутавильская пуща. Тут люди не на медведя или лося ходят, а на зайца. А для этого достаточно силков. Интересно, а если у него во вьюках пошебуршить, не найдется ли что‑нибудь поразительно похожее на силки. Вы можете этого не знать, да и откуда бы, но в Лелонии думайский рынок славится самым большим в королевстве ассортиментом капканов и силков. Прикордонники, живущие в степях, свозят туда эту дрянь цетнарами и нашим родным лелонцам тайно продают. Говорят, дошло уже до того, что переносную волчью яму предлагают.
Дебрен молча стащил висящий у седла кошель, одним рывком развязал узел. В июньском солнце блеснули позолотой несколько толстенных оправленных в кожу книг. Ни на одной не было каких‑либо остроградских рун, но Удебольд все равно тихо присвистнул.
– В качестве рекомендации этого вполне достаточно, – отметил он. – Работу вы получите, господин Дебрен.
– Вероятно, он даже не знает, о чем вы, – почти плаксиво проговорил монах. – Поспорю, что он не имеет об этом ни малейшего понятия.
– С лицами духовного звания спорить не следует. – У слегка обеспокоенного Дебрена на кончике языка вертелся вопрос, касающийся характера работы, но доставлять удовольствие брату в рясе он не хотел. Внешность явно обманчива, а Удебольд Римель платил, пожалуй, золотом. – Но скажу без похвальбы, что мне доводилось выполнять всякие заказы. Всесторонность – мой девиз.
– Но о чем речь, ты не знаешь! – торжественно возвестил монах. – Объявление написано по‑верленски и по‑везиратски. Не скажешь же ты, будто разбираешься в тех языческих червячках, которые неверные называют письмом?
– И по‑нижнегадатски, – спокойно подсказал Дебрен. – На языке, который достаточно похож на лелонский, чтобы я кое‑что понял.
– Интересно, как ты понял, если весь низ объявления у нас здесь?! – Рассерженный монах махнул у него перед носом выхваченным из кармана рясы клочком чего‑то светлого.
– Не весь. Немного осталось.
– Эй‑эй, брат Зехений, – нахмурил светлые брови Удебольд, – вы сорвали мое объявление?
– Только одно, – пожал плечами монах. – И не целиком, как мы видим и слышим. Я адрес хотел взять, вот почему.
– А вы думаете, я сколько их расклеил? То есть, – тут же поправился он, – велел расклеить? Это не ваша зачуханная Лелония, где по белым березовым лесам белые медведи шатаются! У нас здесь солидные випланские деревья, а никакие не березы. Отсюда, – закончил он с некоторой обеспокоенностью, – завышенные цены на кору и проблемы с ее закупкой.
– Вы путаете нас с Совро, – деликатно уточнил Дебрен, но его замечание пропустили мимо ушей.
– Тогда зачем ты на коре писал? – перешел в контрнаступление Зехений. – У вас полно бумагоделательных мануфактур.
– Предложения составляются так, чтобы они легче до адресата доходили, – пояснил светловолосый. – Это азы современного предпринимательства. А известно, что к западу от Роды, где с бумагоделательными мануфактурами туговато, объявления до сих пор пишут на бересте и вывешивают на дверях трактиров. Увидев бумагу, какой‑нибудь невежда с Запада тут же попытается солонину в нее завернуть. Либо на розжиг возьмет. Вместо трута.
– К западу от Роды мало кто из нижнегадатских букв слово сложит, – заметил Дебрен. – Вы путаете нас с…
– Слуги плохо поняли поручение, – пожал плечами Удебольд. – Но по правде‑то говоря, я не лелонских получателей имел в виду. Известно, что у вас страна плоская и вся деревом застроена. Кстати говоря, наверное, потому на вас так часто нападают, что это явно провоцирует мирных соседей. А мне бы больше подошел кто‑нибудь привычный к горам и каменному строительству. Нижнегадатцы живут в суровых горах и в камнях разбираются. Другое дело, – он поморщился, – архитекторы из них никудышные. Мой дедушка, когда однажды тамошний дом колесом задел, так ему, представьте себе, полстены на голову рухнуло. Хорошо, что он в штурмаке был.
– Собираетесь нанимать этих дикарей? – возмутился.монах. – Левокружцев? А вообще‑то Лелония каменная стоит со времен короля Полокотника, справедливо нареченного Великим, потому что он действительно по самые локти уделался, застав страну деревянную, а оставив не только каменную, но еще и практически без долгов. Так что не оскорбляйте нас.
– Так у вас и для того, чтобы телегой управлять, шлем надевать приходится? – Дебрен со смесью плохо скрываемой насмешки и хорошо скрываемой зависти глянул на стоящую рядом упряжку. Вроде бы известно, что Восток всегда был на полвека впереди, но хоть магун старался делать на это поправку, его по‑прежнему заставали врасплох новаторства здешних решений. – Я думал, что распоряжение касается только всадников на чистокровных жеребцах. Но мулу, – неожиданно забеспокоился он, – надеюсь, шлем не требуется?
– Мулу – нет, – ласково улыбнулся Удебольд. – Возниц, впрочем, тоже никто не заставляет в шишаке ездить. Хотя верно, было предложение ввести охранные пояса, чтобы в случае чего пьяный возница с козел на выбоине не свалился. Но мы, я имею в виду наш цех, опротестовали, и пока что проект в жизнь не воплощен.
– Цех… возчиков? – Дебрен малость растерялся.
– Ну что вы… Думаете, мне доставляет удовольствие нюхать лошадиную вонь? Римели никогда не были любителями кобыльей задницы! Я о цехе каменщиков говорю. – Видя, что чародей по‑прежнему не понимает, он спокойнее пояснил – Проект касался фурострад. Но вы‑то в своей деревянной Лелонии, вероятно, и не слышали о дорогах, мощенных камнем. И косвенно в нашу цеховую честь угодил: мол, мы скверный материал поставляем. Хотя, по правде‑то, депутатов интересовало не это, а лишние расходы, связанные с выпадением возницы из телеги на фуростраде. А декрет, еще раз подчеркиваю, касался лишь мощеных трактов.
– Ага, понимаю. Потому как на обычной дороге, падая в грязь и песок, возница не очень‑то калечился?
– Возница? – удивился каменщик. – А кому какое дело до какого‑то придурка, который с собственной телеги свалится? Я говорю о фуре и грузе. А также о строениях, которые неподалеку стоят. Вероятно, это в вашей лелонской голове не умещается, но на фуростраде благодаря твердой поверхности и рессорам скорость экипажей почти равняется скорости рыцарского галопа. Так представьте себе, чем это может кончиться, если предоставить коням свободу.
– Тем же, что и у дедушки, – покачал головой Зехений. – Но будучи потомком возчика… а насколько я понимаю, дедушка по Нижнегадации путешествовал не в туристических целях… тебе не следовало бы хвалиться тем, что ты проект завалил. Падение возницы на каменную дорогу тоже не идет на пользу здоровью. Уважая память предка, мог бы…
– Сколько раз повторять: мы камнебойцы и горняки с дедов‑прадедов, а не какие‑то конские захвостники! Дедушка не фурой, а тараном за ту сраную халупу задел! Он в солидной механизированной роте служил, а не в каких‑то там обозах!
Дебрен отметил, что впервые они с Зехением в чем‑то согласны: в глазах монаха он уловил такой же холодный блеск, какой увидел бы, глядясь в зеркало.
И оба – тоже одновременно – быстро скрыли эмоции под ехидными улыбками.
– Дед в Лелонии не воевал. – Кажется, они все‑таки скрыли эмоции недостаточно быстро, или же Удебольд оказался внимательным наблюдателем. – А вообще‑то его по набору взяли и воевал он недолго. Бабка его быстро отозвала. Во‑первых, потому что без хозяина добыча в шахте резко упала, поскольку дядя, в то время еще сопляк, жестоко… ну, неумело рабочей силой командовал. А во‑вторых, потому что дедушка при этой миротворческой акции получил серьезную контузию и…
– Миротворческой акции? – Дебрен вовсе не хотел переспрашивать, это получилось как‑то само собой.
– Бескровной, – поспешно заверил верленец. – Банди… я хотел сказать, партизаны… ну, убили нескольких наших. Неизвестно, кто именно, поэтому армия… ну… разрушила пару‑тройку конспиративных домишек в деревне, где дедушкина рота квартировала. Халуп, значит, принадлежащих террористам. И заметьте, – подчеркнул он, – о сожжении и речи не было. Сейчас много говорят о безобразиях, которые якобы наша армия во время Глобальной войны учиняла, но, по мнению дедушки, это преувеличение. Пазраилитская пропаганда, жертвой которой оказались и вы, потому что и вас неблагодарные неверные рьяно обвиняют в антипазраильтизме. Якобы Ошвица‑то в Лелонии, и не случайно именно там… А что они сами у себя на Ближнем Западе творят, причем спустя больше полувека после той злосчастной войны? То же, что и мой дедушка. Тютелька в тютельку. Берут таран и разваливают кому‑нибудь халупу. И это сегодня, в пятнадцатом‑то веке!
– Оставим в покое политику, – предложил Дебрен. – А по правде – и историю. Лучше скажите, господин Удебольд, что я должен для вас сделать?
– Нуда, конечно… – Удебольд тяжело вздохнул, хоть и не вполне искренне. В глубине светлых глаз мелькнуло что‑то вроде удовлетворения. Он повернулся и указал на газон, украшенный камнем, колесом и свечой: – Как видите, с набожностью у меня все в порядке. Я знаю, что полагается усопшим. Но у меня возникли некоторые проблемы с…
– Упырями? – тихо спросил Дебрен. – Вылезают из могил и пугают? Именно поэтому шахта не работает?
Юноша грустно улыбнулся:
– Говоря без обиняков, мэтр, это верленская каменоломня. А кругом верленский лес. Во время войны его тоже активно разрабатывали для поставок стратегического материала. Я понимаю, куда ты клонишь. И ты прав: вокруг полно могил тех, что скончались от перенапряжения, – он указал на газон, – невольников со всего Биплана. Конечно, при такой концентрации ненависти и смерти должна была возникнуть проблема упырей и привидений. Но именно поэтому за несколько послевоенных лет с ней покончили. Не мы, не смотри так. Оккупационные власти. Потому что, видишь ли, привидения особым умом не блещут, и так сложилось, что больше всего воинам доставалось. А в кольчугах и при мечах в те времена здесь ходили анваши и маримальцы.
– С помощью экзорцистов? – заинтересовался монах.
– С помощью извести, кольев, валок для укатывания трактов, то есть "тракторов", а если по‑другому не получалось – то и мельниц. – Зехений поморщился и презрительно сплюнул. – Вы правы, не следует так человеческие останки тракто‑ро… э… трактовать, стало быть. Даже если они наполовину языческие были. Именно рассказы родителей о тех кошмарных делишках наполнили меня такой чувствительностью. Эксгумации закончились за много лет до моего рождения, но… Но трудно забыть, особенно здесь и при нашей профессии. Вероятно, вы знаете, что вдоль Нирги принудительно возводили цепь фортификаций. Восточный вал. Вообще‑то мы, верленцы, известны своим порядком, но это был конец самой мерзостной из войн, хаос. Бывало, особенно когда фронт подходил, так то один, то другой полевой командир, не желая переутомлять людей, не закапывал трупы, а запихивал в недостроенные фортификации, причем так, что двери приходилось коленом придавливать. Однажды мы получили приказ разбирать такое… Представьте себе: отворяет человек заржавевшие ворота, а ему на голову вываливается… Ну и, – закончил он немного спокойнее, – набрался я неизбывного отвращения.
– К работам по расчистке. – Дебрен позволил себе слегка съязвить – парню это явно было необходимо.
– К могилам и похоронам. – Светловолосый вздохнул с преувеличенной нарочитостью. – Дело зашло так далеко, что я на похороны собственных родителей не пошел. Сердце разрывалось, а душевная травма не пускала. Мой душист говорит, что это называется компрес.
– Комплекс, – машинально поправил Дебрен. – Я верно понял, ты говоришь об одних похоронах?
– Они в одну ночь умерли. – Удебольд сделал несколько шагов, указал на скрытую за одним из навесов груду камней и балок, которую разглядывавший разработку чародей вначале принял за кучу отходов. – Когда‑то это был наш дом. Скромный, потому что дедушка все первородному отписал. Дяде Людфреду.
– Оседание? – покачал головой монах. – Знакомое дело. У нас в Малодобровицах, городе, который весь на выработанных шахтах земляного дерева стоит, то и дело какое‑нибудь строение…
– Фура, – тихо прервал его светловолосый. – Пьяный возница заснул с вожжами в руках. А сами видите, дом прямо у обрыва стоит. Сверху лес, так что никому в голову не пришло… Но судьба хотела, чтобы и конь был из Лелонии. У вырубки работал с жеребячьих годов. Дядя по случаю купил. Именно потому, что его в лесу вырастили. С маримальской стороны как раз волколак заявился и хотя вроде бы бед не наделал, наши кони боялись в ночную смену работать. А этот – нет. Ну а паршивец выучен был с упряжкой между деревьями, словно пескарь, проскальзывать и дорогу срезать. Однажды до обрыва добрался и оттуда все втроем рухнули: конь, фургон и возница.
– Возница, знать, тоже из Лелонии был? – уточнил Дебрен. И вздохнул: – У нас это сущее проклятие. Мало того что дороги отвратные, так еще и…
– Именно потому, что дороги никудышные, – заступился за соотечественников Зехений, – и климат не такой, как в Униргерии. Легко судить, когда на крытой фуре в тепле ездишь по ровным трактам и винцо потягиваешь. А у нас порой мороз такой стоит, что ежели теплого пива не хлебнешь, то тебе конец. Потому что дорога отвратная, и поездка тянется незнамо как. А пиво, известное дело, от тряски на выбоинах пенится. И что дальше? А то, что эта пена вознице в голову ударяет. Благородные – те другое дело, этих на вино хватает, так что редко слышишь, чтобы какой‑то рыцарь на тракте разбился. Но простой люд сам вина не изготовляет, потому как у нас слишком холодно. Ну и что остается? Хуже всего, что и выхода не видно.
Немного помолчали.
– Король, слава Богу, с пьянством борется, – наконец проворчал Дебрен. – Говорят, крепко развитие виноделия популяризует. Сейчас винокурение влетает в грошики, да немалые. Но, возможно, водка пиво вытеснит, а тогда, глядишь, и алкоголизм снизится, и культура возрастет, и, значит, народное здоровье вверх пойдет.
– Культура езды? – уточнил Удебольд.
– И это тоже, но я имел в виду культуру в широком смысле. Потому что, не будем скрывать, чтобы упиться как следует, надо сначала раза три в корчму сбегать. Разврата от этого в городе больше и хамства. А также нечистот, а от них и болезней. И если, подогревшись‑то, на морозе мочиться, тоже можно себе кое‑что отморозить. Или взять возчика, коли уж о них речь… Что ж ему делать, если его на дороге нужда прижмет? Известно: слезает с фуры и в кусты. А на стоящую в темноте или за поворотом телегу легко налететь и повреждение получить. Водка, распространившись, обязательно большинство этих социальных болячек ликвидирует. Потому как она и менее мочегонна, и лучше греет, и микробы своей силой выжигает, и не пенится… Будем надеяться, что королю повезет. И будет Лелония с водкой, а не с пивом у людей ассоциироваться.
– Дай‑то Бог, – вежливо кивнул Удебольд, поглядывая на старые, запущенные и, кажется, исправные солнечные часы, лежащие огромной гранитной плитой перед крыльцом. – Однако мы тут заболтались, а вам, вероятно, хочется поскорее приступить к работе. Особенно‑то мы лелонцев здесь не утруждали, но человека два были, и я знаю, что у вас мужики – народ работящий. – Он шутливо ухмыльнулся, сверкнув зубами. – Особенно когда платят не жалкими грублями.
– Грублями в Совро… – начал Дебрен, но оборвал себя на полуслове. Брат Зехений оставил совсем немного текста из нижнегадатской части объявления, однако на самом верху для неграмотных было нарисовано несколько всем понятных картинок. Ни одна из них не намекала на то, что автор объявления ищет учителя географии. Зато была монета, дважды перечеркнутая, то есть золотая, а известно: кто платит золотом, тот не любит, чтобы его поучали.
– Не за жалкие крохи мира сего, а во славу Махруса, – пробормотал Зехений, набожно возводя очи горе. – Возблагодарим его и не будем о деньгах. Меня, во всяком случае, они мало интересуют. Что, – он хитро усмехнулся себе под нос, – несколько удручает его милость Дебрена.
Дебрен, действительно подавленный, ограничился тем, что сочно выругался. Про себя.
– И да, и нет. – Удебольд точно воспроизвел ухмылку монаха. – Ибо хоть скромность брата Зехения велика сверх меры, тем не менее она жестко ограничивает мне бюджет предприятия. Но если ты хочешь бесплатно оказать услугу…
– Бесплатно? – У брата Зехения заметно вытянулась физиономия.
– …я могу тебе в помощь нанять мэтра Дебрена. Видя, как вы пришлись друг другу по душе, будучи земляками из дальних краев. Какое же надо иметь сердце, чтобы разделить вас и одного отправить ни с чем.
– Но он… он в этом не разбирается! – предпринял отчаянную попытку Зехений.
– Откуда ты можешь знать? – процедил сквозь зубы магу н.
– А откуда можешь знать ты, как с почетом хоронить людей, о которых точно не известно, мертвы они или нет? И что они полностью люди? Ну, откуда?
Чародей резко перевел взгляд на Удебольда, по лицу которого уже блуждала лишь бледная тень былой ухмылки.
Слишком бледная, чтобы скрыть…
Нет. Пожалуй, не так. Не страх. Но опасения, глубокую обеспокоенность – почти наверняка.
Интересно. Любопытства, даже поддержанного немым одобрением голодного мула, явно недостаточно. Но там, под Бергом, он, пожалуй, несмотря ни на что, выбрал меньшее зло. Хоть предложение никак не умещалось в перечне тех, которые получают и на которые соглашаются чароходцы, странствующие кружными путями. Хоть и должен был он его с ходу отбросить.
Не отбросил. Благодаря чему заработал мула, а сейчас плыл на барке к новой, более мудрой жизни. Возможно… к ней? Он еще не знал, но по крайней мере дозрел до того, чтобы поставить себе такой вопрос. А все потому, что взялся за работу, за которую магун в здравом уме не взялся бы ни за что.
Ничего более глупого ему никто никогда не предложит. А мулу надо есть. Даже здесь, в стране, где на каждой квадратной миле дюжинами толкутся люди – во всяком случае, в статистическом понимании, – и где к каждому клочку годного в пищу поля приписаны корова и хозяин.
Ну ладно, пусть будет так.
– А оттуда, – сказал он спокойно и без всякой похвальбы, – что полторы недели назад я как раз участвовал в чем‑то подобном. В Дефоле, близ города Берга. По поручению известного странствующего рыцаря Кипанчо Ламанксенского.
– Я восстанавливаю дом, – пояснил Удебольд, указывая на пустой глинобитный пол и голые стены. Лицо Дебрена, кажется, выразило удивление, поэтому он быстро пояснил: – Я знаю, как это выглядит, но здесь не то, что вы думаете. Я живу тут, но лишь теперь… Хотя не скрою – одно с другим связано. В этом доме она родилась, здесь росла, тут мы играли, будучи детьми. Короче: каждый предмет напоминает мне о ней, каждый колышек в стене.
– Колышек? – немного рассеянно повторил магун, которого заинтересовало состояние дома. Из каменных стен выломали двери и окна. Колышки тоже.
Светловолосый явно смутился:
– Знамо дело, ребятишки… Ну, в общем, раза два мы с сестренкой нехорошо поиграли. Ну, я и мой старший брат Кавберт. Втроем, значит. Только не подумайте, что применяли силу! Она, правда, попискивала, ножками дрыгала, это верно, но верно и то, что в глубине души и ее эти игры радовали.
– С колышком? – Зехений, кажется, еще не вполне уверенный, сложил пальцы, но знака кольца пока не начертал.
Удебольд обеспокоенно улыбнулся:
– Раза два немного перебрали, не скрою. Платьице порвали, штопать пришлось. Но кровь больше ни разу не пролилась, поверьте. Только вначале. Потому что мы, молокососы, не очень осторожно колышком‑то…
Он осекся, слегка испуганный резким взмахом руки у самого носа. Монах трижды начертал кольцо, затем молча подсунул ему руку для поцелуя. Удебольд, не очень понимая, но подчиняясь привитому каждому махрусианину рефлексу, поблагодарил за благословение, чмокнув монаха в пальцы.
– Это тяжкий грех, – сурово произнес монах, – но поскольку, как вижу, ты искренне раскаиваешься, да и малышом в то время был под опекой старшего брата, да к тому же вы только тот единственный раз кровь ей пустили, то правом, данным мне…
– А сколько раз можно девице кровь пускать? – буркнул Дебрен.
– …Господом Богом и Церковью, я грех тебе прощаю. А ты, Дебрен, не лезь промеж Господа и согрешившими детьми его, иначе наживешь себе неприятности. У нас, в городе Горшаве, одна баба на глазах толпы собственным языком удушилась, потому что без очереди пыталась на исповедь пробиться. Взвесь как следует: самые чистые намерения имела, ибо что может быть благороднее, нежели отмытие согрешившей души. И что же? И замертво пала, поелику та, которая стояла перед ней, уже начала говорить, из‑за чего в небесах сей инцидент приравняли к посягательству на таинство.
Дебрен, рассматривая носки собственных башмаков, молча выслушал поучения. Однако когда поднял глаза, взгляд у него был холодный, не слишком дружелюбный.
– Дальняя хоть была родня‑то? – Удебольд не успел ответить. – И сколько лет было этой, как ее?..
– В первый раз, пожалуй… Сейчас, надо подумать… Кавберту было лет двенадцать, потому что раньше‑то у него… коротковат был, чтобы осилить… – Дебрен почувствовал, как у него вспыхнули щеки, и разозлился из‑за того, что никто больше и не подумал краснеть. – Значит, мне было восемь, а ей шестнадцать.
– Ну вот, видишь? – торжественно возгласил Зехений. – Взрослая женщина, а ты парнишку, что в два раза моложе ее, обвиняешь! Она его соблазнила, на всю жизнь травмировала! Да‑да, травмировала, я знаю, что говорю! Глянь на эти дыры в стенах. – Глянули оба. Удебольд – с такой же неуверенной, ничего не говорящей миной. – Камень! Цельный камень! Знаешь, какая сильная мотивировка нужна, чтобы из такого отверстия колышек вырвать? И зачем? Дерево дешевле. Не видишь, что несчастный таким путем кошмарные воспоминания заглушает?
– Вообще‑то, – робко вставил Удебольд, – колышки железные были. Из тронутых ржавчиной клиньев изготовлены, которые камни крушить уже не годились по слабости, но были еще вполне толстенькими. Дядя Людфред на них обычно инструменты вешал, в основном молоты. А что касается родства, – обернулся он к магуну, – то близкое было, потому что отцы наши друг другу братьями приходились, как я и Кавберт. Уж не думаете ли вы, что мы так проказничали с какой‑нибудь дальней родственницей?
– Не думаем, – от имени обоих заверил монах. – В домашней тиши, среди своих, такие позорные поступки легче скрыть. Вот если бы развратница по дальним родственникам разъезжала и склоняла невинных детишек к таким колышковым играм, то быстро было бы…
– Постой, – заморгал белесыми ресницами Удебольд.
– Замолкни, – бросил сквозь стиснутые зубы Дебрен, – ржавое зубило вы двоюродной сестричке запихивали в… Чума и мор!
– Погоди! – рявкнул хозяин, кажется, столь же разозленный, сколь и напуганный. – Мы что?! Мы же через капюшон толкали! Или в петельку, на которую платье вешают! Я что, по‑вашему, изверг какой? Мы сестрицу на колышек за воротник вешали, потому что она маленькая была и так потешно, будто кукла, ножками дрыгала! Вот и все! Скверная игра, верно, но ведь игра же, а не то, что вам подумалось! Может, у вас, в Лелонии, такие штучки в норме, но здесь сестрицу зубилами не трахают!
У Дебрена снова вспыхнули щеки и уши, но на сей раз он не обратил на это особого внимания. Зехений тоже какое‑то время отводил глаза. Впрочем, такой румянец легко было объяснить.
Удебольд, к счастью, не ожидал извинений. Ненадолго скрылся в соседней комнате и вернулся с парой табуретов. Колченогих – но откуда взять другие в ремонтируемом доме.
– Садитесь. И простите, что не угощаю. Все имущество выехало в Кольбанц…
– Погребок тоже? – разочарованно спросил монах.
– Все, – резко обрезал хозяин. Однако тут же изобразил на лице меланхолическую улыбку. – И те бочки напоминали мне о любимой сестренке. Потому что я, – он решительно глянул на Дебрена, – жутко ее любил. И ласкал. Хотя и душой, а не железным колышком. А поскольку и бочками мы во время игр тоже пользовались, то я…
– Наверняка для того, чтобы девушку с горки скатывать, – буркнул себе под нос чароходец, и – о диво! – светловолосый не обиделся. Наоборот, улыбнулся и понимающе сверкнул зубами.
– Что? Вы и это знаете? Шикарная игра, верно? Не думал я, что в Лелонии тоже была в ходу. Потому как и гор‑то у вас раз‑два и обчелся, да и с бочками вроде бы туговато. Я знаю, что напитки вы в бурдюках из овечьей шкуры держите.
– Ты путаешь нас с куммонами. – Дебрен ответил улыбкой на улыбку. – У нас, под Думай кой, как раз несколько гор есть. Я помню, как сестры уговорили меня прокатиться в такой бочке. Я чуть в Лейче не утонул, потому что никак не мог ни на один берег нацелиться, так у меня голова кружилась. Но все мы были сопляками, факт, а я – особенно.
– Давайте не будем о бочках, – угрюмо бросил Зехений. – А то у меня в горле пересохло.
– Ну да. Поговорим о поручении. – Удебольд посерьезнел и даже погрустнел. – В объявлении я не приводил подробностей, потому что дело это очень болезненное. Суть в том, что Курделия умерла трагически.
– Это та самая двоюродная сестренка? – догадался Дебрен.
– Именно. А поскольку три месяца уже почти истекли, то пора бы устроить ей приличные похороны. Подобающие графине и владелице каменного замка.
– Графине? – Дебрен взглянул на ряд пустых отверстий из‑под вешалок для молотков. – Я думал, что…
– Она удачно вышла замуж, – пояснил Удебольд. – Надо Думать, это у нее в крови, потому что дядя Людфред ее матушку тоже тощую и босую приголубил. Ну и пожалуйста, тетка стала женой каменобойца, а Курдя… так мы ее зовем… дотянула до замка и титула. Аж сердце разрывается, когда вспомнишь, что Бог ей в потомстве отказал, а то б я наверняка стал дядей какой‑нибудь княжны.
– Слышишь, Дебрен? – пошевелил пальцами монах. – Вот как провидение награждает добродетельных и богобоязненных девушек, кои бабушкиной стезей следуют и хранят традиционные ценности. Плевать надо на всяческую дурью болтовню о свободных женщинах, бабах в университетах и тому подобное. Перед тобой черным по белому рецепт на самореализацию и истинное женское счастье. Покорность, муж, дети, уважение общества. Все складывается в логический ряд.
– Не понимаю, зачем ты все это говоришь.
– Затем, что именно твой цех первым начал принимать баб и о равноправии поговаривать.
– У Курделии не было детей, – заметил Дебрен. – Да и относительно счастья… Она на восемь лет старше тебя, Удебольд, если я верно помню. То есть тридцати ей еще не исполнилось. Для Востока и графини это немного. Рановато бедняга умерла. Так что давайте не будем вступать в пустые рассуждения, опираясь на ее пример. Тем более – нетипичный.
– Чудовищно нетипичный, – опередил монаха кузен нетипичной графини. – Особенно ее смерть. Именно поэтому я и обращаюсь к вам, мужам просвещенным, деликатным и проникнувшимся уважением к человеческим недостаткам. Ну и в силу своей профессии умеющим хранить тайну.
Деликатные и проникшиеся уважением мужи переглянулись. Удебольд явно подчеркивал множественное число, поэтому Дебрен впервые не обнаружил неприязни во взгляде служителя Церкви.
– В чем проблема? – спросил он от имени обоих. – И почему ты не занялся погребением сам?
– Я же сказал: у меня компрес ко всему, что связано с похоронами. А кроме того… ну, мне думается, точнее – у меня есть основания полагать, что несчастная Курдя несколько… нескромно выглядит. Не спрашивайте. Мне больно даже думать об этом. А я хочу запомнить ее такой, какой она была при жизни.
– И поэтому тянул с похоронами три месяца?
– Что делать? Трудно найти профессионала. Да и формальности отнимают массу времени. Это не Лелония, где достаточно чиновнику незаметно кошелек под стол опустить. Вам тоже придется обратиться в ратушу в Кольбанце и получить согласие на свои услуги.
_ Такая кутерьма у вас с похоронами?
– Наш народ, как известно, весьма щепетилен и строго придерживается буквы закона. Надеюсь, это хорошо?
– Может, и хорошо. Но у нас, в Лелонии, кузен взял бы лопату и похоронил бедняжку, не обращаясь к ведомствам с их печатями и пергаментами. Потому что пергамент, как известно, долготерпелив, а труп – не очень. Особенно летом.
– Эта проблема, – проговорил с нажимом, глядя ему в глаза Удебольд, – должна быть решена в идеальном согласии с законоустановлениями. Повторяю: в идеальном. Достаточно того, что у Курделии была нетипичная смерть. Больше я не хочу никаких осложнений.
– А собственно, – Дебрен наконец созрел для этого вопроса, – что с ней случилось?
– Теммозанская магия, – угрюмо бросил светловолосый.
Дебрен мысленно охнул, хоть самого худшего еще и не услышал, да, по правде говоря, и не ожидал. Ему казалось, что после изгнания Четырехрукого из ветряка уже ни с чем более поганым в погребальном деле он не столкнется. Ну и ошибся… вероятнее всего.
– Какой‑то сукин сын теммозанский наемник, языческий мерзавец колдун превратил ее в камень. Почти целиком.
– В том‑то и беда, что почти, – пожал плечами мэтр Морбугер, разливая пиво по серебряным кубкам. У него была густая седая борода, темно‑синий кафтан со звездой на груди и большой позолоченный медальон с гербом города Кольбанца. Именно так Дебрен представлял себе городского чародея. – Возник компетенционный спор: которому из секторов поручить дело.
– Местным "зеленым"? – полуподсказал‑полуспросил Дебрен. – Не они ли занимаются кладбищами?
– Плебейскими. – Хозяин пододвинул ему кубок. – А тут – благородная. И к тому же чародейка. Некоторые говорят, что даже ведьма. В хорошем смысле.
Дебрен, к счастью, не успел отхлебнуть пива, поэтому не поперхнулся. Зехений, который приехал на предприятие братьев Римель раньше и явно успел услышать больше, как ни в чем не бывало вливал в себя фрицфурдское крепкое…
– Или, может, пожарной охране, – продолжал Морбугер, – либо департаменту суконного и текстильного дела.
– А? – удивился Дебрен. На всякий случай он к фрицфурдскому крепкому не прикладывался. – Суконного? Ну, пожарная охрана и ведьма – это я еще понимаю. Известное дело – костер. Но какое отношение могут иметь сукновальщики к похоронам особы благородного звания?
– Шутишь, коллега? – неуверенно улыбнулся хозяин. – Так у вас, значит, чародейками пожарные занимаются? А впрочем, – согласился он, подумав, – определенный смысл в этом есть. Лелония – вся из дерева, да и, не обижайся, поотстала немного. Похоже, глубже, чем в раннем средневековье, сидит, коли у вас в городах на рынках порой акушерок предают огню, а? Так что если случайно и вправду ведьма попадется, захмелевшая с телекинеза, то действительно лучше уж пару парней с ведрами и насосами под рукой держать. Но мы здесь, видишь ли, по‑современному и гуманно чародеек ликвидируем, если уж приходится.
– Верно, – согласился Зехений, подставляя хозяину опорожненный кубок. – В печи, без излишней шумихи. Но скажу вам, господин Морбугер, что у нашей методы, хоть она вроде бы консервативна и менее экономична, тоже есть хорошие стороны. Хотя бы те, что от различных глупостей людей отвлекают. Особенно молодежь. Вместо того чтобы скверное пиво по подворотням хлестать да за девками гоняться, этакий парнишка придет, поглядит, молитвы послушает, моральность подкрепит, а в зимнюю пору, если он бездомный, так и погреется за счет общины.
– Моральность подкрепит? – пожал плечами городской чародей. – Тоже мне повышение моральности, брат. Наши специалисты досконально изучили проблему, и у них однозначно получилось, что традиционный метод содержит в себе больше вреда, чем пользы. Потому что и воровство в толпе растет и преждевременные роды в давке случаются, когда толпа какую бабу беременную притиснет, что, согласись, полностью смазывает смысл мероприятия. А что касается молодых, то верно – приходят, только чтобы на голую бабу поглазеть, к тому же корчущуюся от боли, а это делает зрелище еще безобразнее. Ведьму вроде бы на костер в платье возводят, но известно, что почти сразу от рубашки ничего не остается, а сама баба еще какое‑то время хоть и все больше подрумянивается, но от этого аппетитнее становится. Отмечены также случаи осквернения женщин, которых толпа стиснула настолько, что они сопротивляться не могли, а их призывы о помощи заглушал вой наказуемой и вопли зрителей. Нет, брат Зехений, уж кто‑кто, а ты‑то должен знать, что демонстрацией наготы никого от греха не отвратишь.
– "Уж кто‑кто"? – повторил Дебрен, уставившись на монаха вопросительным и неожиданно похолодевшим взглядом.
– Ты не знал? – удивился хозяин. – Твой напарник считается у нас экспертом по таким делам. Я имею в виду, разумеется, постельные дела, а не борьбу с неконцессированным чернокнижием. Ты действительно не слышал о знаменитом Зехений Бочоночке?
– Я не рекламирую свою миссию в стране, – пояснил монах. – Скромность – мой девиз. Но, по правде говоря, лелонские хроники – те, что покрупнее, – все в руках пазраилитов. А маленьких патриотических листков, которые о моем Кольцовом походе не молчат, люди почему‑то не покупают.
– Если ты имеешь в виду наши хроники, – уже добродушнее заметил Дебрен, – то за ними скорее стоит верленский капитал, а не…
– Да? "Газета электората"? И "А хуху не хохо"?
Дебрен из‑за отсутствия аргументов занялся пивом.
– Вы начали говорить о компетенционном споре, мэтр – напомнил он, отирая пену с губ.
– А, да. Я вижу, лелонские нормативы отличаются от наших, поэтому поясняю, что в Униргерии похороны лиц благородного сословия связаны именно с огнем. Такова традиция. Наше княжество протянулось вдоль Нирги, и именно с ней мы всегда связывали нашу судьбу, поэтому неудивительно, что наши предки много плавали. Когда зулийские легионы завоевывали Марималь, река проходила точно по главной линии обороны. Не имело значения, кто в данный момент держал оборону, главное – войну начинали с форсирования Нирги. Ну и вошло в обычай устраивать крупным вождям похороны, пуская их по реке в горящей лодке.
– Тьфу, языческие предрассудки! – прокомментировал монах.
– Верно, – согласился Морбугер. – Зато картина поучительная, особенно пламя. Уж такова верленская натура: любим мы церемонии, сопровождаемые светом. Особенно массовые ночные факельные шествия. Это интерпретируется как потребность нести в мир огонь веры, любви и прогресса, необходимость поделиться ими с недоразвитыми народами Запада. Ну а потом, когда на наших предков снизошла милость Божия и они колесо о пяти спицах приняли, обычай соединять погребение со световыми эффектами остался. Тем более что жрецы храма огня пригрозили миссионерам языческим мятежом, если их к какому‑нибудь уважаемому ордену не припишут и намертво запретят обряды. Отсюда, как говорят, пошла мода на свечи в церквях. Ибо, во‑первых, у язычников всегда и везде был популярен культ огня, а во‑вторых, потому что из Зули евангелизация шла на север Биплана. То есть в страны, богатые лесом, где процветало бортничество, дерева на лучины было вдоволь, да и изготовители воска не знали, куда продукцию девать. И тут появился потенциальный потребитель, готовый взять практически любое количество свечей. То есть Церковь. А поскольку бортники также и рынком меда управляли, а стало быть, и настроением, так они гладенько переделали религию, и очередные народы без особых войн принимали пятиспичное колесо.
– Нарисованная вами картина махрусианизации континента, – холодно заявил Зехений, – представляется мне несколько циничной. Сразу видно, что вы чародей.
– А пожарная охрана? – напомнил Дебрен.
– Этот цех берет начало от части огнепоклонников, – пояснил не сломленный критикой хозяин. – Монахов не затронули и в числе прочих привилегий оставили им присмотр за погребениями сильных мира сего.
– Понимаю. Теперь сукновальщики…
– Эти занимаются чародейками. Думаю, по понятным причинам. – Судя по лицу Дебрена, очевидность эта была весьма сомнительной. Морбугер вздохнул и пояснил: – Подозреваемую предварительно остригают, чтобы установить, не скрывается ли в космах дьявол. Это работа цирюльника. Успеваешь? – Дебрен кивнул. – А цех цирюльников пока что весьма невелик, чтобы его выделять в особый отдел в ратуше. Поэтому его присоединили к отделу красоты и роскоши вместе с благовонщиками, ювелирами, золотых дел мастерами, художниками, ну и, само собой разумеется, сукновальщиками. Последние как самые многочисленные командуют всей отраслью. Хотя уже ходят слухи, что цирюльники отмежуются. И все из‑за этих чертовых закордонных маримальцев. Мало того что их бабы всякие фокусы с волосами проделывают, на колышки накручивают, так еще какую‑то… как ее… шанпурь или другую пакость изобрели, которой головы моют себе и мужикам тоже. Ну и цирюльники стали такими нужными, что выбились в самостоятельную отрасль.
– Тьфу, слушать стыдно, – начертал кольцо левой рукой Зехений. Правая была занята свеженаполненным кубком.
– Мир совсем доизгилялся, – согласился с ним хозяин. Отхлебнул из кубка и начал копаться в разбросанных по столу бумагах. – Где‑то тут у меня лежало данное вам разрешение.
– Благодарю, коллега, – улыбнулся Дебрен. – Приятно с вами дела вершить. Я‑то уж боялся, что спор о компетенции…
– Не говори гоп, пока не перескочишь ров, – улыбнулся Морбугер. – Я даю свое разрешение вам и страже. Значит, ты можешь как магун провести экспертизу состояния трупа, но только с магической, а не медицинской стороны. Ибо для того чтобы составить акт о смерти, надобно еще упросить городского эпидемиолога. Насколько я понимаю, этим займется брат Зехений, так что тут еще бабушка надвое…
– Зехений? – поднял брови Дебрен.
Морбугер ответил ему иронической усмешкой:
– Догадываюсь, чем руководствовался Удебольд, нанимая церковника. Известно, если хочешь найти эпидемиолога или брата Бочоночка, то первым делом направляешься в бордель. Лучше всего в один и тот же, потому что обычно они вместе посиживают и пиво хлебают.
К удивлению Дебрена, монах ограничился беспечным пожатием плеч:
– А чем же время убивать, пока девку ждешь?
– Девку?
– Не будь дураком. С водой, а не с тем, о чем ты подумал. Вижу, ты и впрямь ничего обо мне не слышал. Чертовы грамотеи… А я похвальное письмо от самого Отца Отцов получил. За пропаганду современных ненасильственных методов планирования семьи.
– Брат Зехений, – пояснил Морбугер, все так же улыбаясь, – подает особо распаленным… хм… особам стакан холодной воды. Оная вода, как он установил, эффективно гасит пламя греховного вожделения.
– У проституток? – заморгал Дебрен.
– Знаю, что ты скажешь, – бросил ему кислый взгляд специалист по ненасильственным методам, – но, как говорил святой Секаторик, покровитель садовников: "Через навоз к розам". Не моя вина, что власти не проявляют должного понимания проблем поддержания нравственности и ограничились тем, что обложили работниц борделей соответствующим налогом.
– А кто же должен платить налог на траханье, если не они? – пожал плечами хозяин.
– Теневой промысел надо обложить! – сверкнул глазами Зехений. – Внесупружеское соитие! Акциз назначить!
– Хе, легко сказать. Во‑первых, чужеложство крепко скрывается, а во‑вторых, прости за выражение, предоставление благ тут обычно носит безналичный характер. Ты сам целые дни по борделям просиживаешь, потому что именно там тебе серебро само в мошну плывет.
– Какое серебро? Жалкие медяки! И сколько от развлекательной утехи Церкви перепадает? Что кот наплакал! Если б я раздачей воды не подкреплялся, да и то в основном среди клиентов, то с сумой бы наверняка…
– Зарабатываешь, раздавая стаканы холодной воды клиентам борделей? – недоверчиво спросил Дебрен. – И это… действует?
– Бросают на поднос, – буркнул Зехений. – Ничего не скажу, в этой группе пациентов эффективность невелика, но бывает и так, что один‑другой уходит.
– Потому что ему расплатиться нечем, – прокомментировал Морбугер. – А то и чтобы через другие двери влезть.
– Даже если и так, я разработал свой метод, имея в виду не этих грешников. Ибо бить следует не по следствиям, а по причинам. А причина в том, что никто своевременно не спешит на помощь падшей молодежи. Приход большой, полно работы со сбором десятины, за ремонтом колоколов надобно присматривать… А я за эти жалкие денарии, что в борделе собраны, могу свою бочку родниковой водой наполнить, освятить и сотням алчущих подать.
Дебрен допил пиво, отставил кубок,
– Вы что‑то говорили о прыжках через ров…
– Да‑да, – вздохнул хозяин. – Зехений с медиком осушил не одну бочку пива, так что здесь скорее всего сложностей не будет, только бы доктора найти.
– В эту пору, – глянул на клепсидру монах, – он должен быть в "Шелковой портянке". При такой жаре, вернее всего, в подвальчике с Кожаной Аммой.
– Так в чем проблема? – Дебрен упорно смотрел на Морбугера. Бордельные подвальчики ассоциировались у него с Лендой Брангго, и эта ассоциация причиняла боль. Он хотел как можно скорее сменить тему.
– У пожарных договор со здешними камнебойцами. Желаете благородного побре… погребете… э… погрести… ну, похоронить – извольте. Но надо мастера отсюда, из Кольбанца, нанять. Материал, как я понимаю, поставит Удебольд. А кстати, он все еще со своей каруселью дурью мается?
– Каруселью?
– Нанял, хитрец, нескольких парней. Нижнегадатцев и везиратов, потому как те дешевле всех обходятся. Делает вид, что шахта стоит, а они лишь ради детской забавы на вороте каруселятся.
– Вы хотите сказать… – беспокойно заерзал Зехений.
– А ты что, не знал? – рассмеялся городской чародей. – Прогорел, мот. Да еще так, что у него вроде бы городской казначей конфисковал из дома двери и крючки в стенах. Все, что удалось вывезти.
– Во паршивец! – Кубок монаха, к счастью, пустой, со звоном хватанул по столу. – Наверняка пазраилит! У парня слезы из глаз льются, когда он видит дыры, оставшиеся после крючков и колышков! Так они ему о сестренке напоминают!
– Не преувеличивай. Такая уж у казначея работа. Я б и сам недвижимость забрал, потому что известно, какой предприниматель из Удебольда: последнюю упряжку в кости просадил, а потом еще осрамился, препираясь за пятое колесо, дескать, оно вовсе не запасное и тому, кто выиграл, не принадлежит. Интересно, как он собирается от банкира отделаться?
– Пожалуй, я знаю, – буркнул Дебрен, вспомнив заросшую травой могилу. – От религиозных символов даже самый рьяный судебный исполнитель старается держаться подальше.
– Своими сказочками относительно карусели, – продолжал Морбугер, – он тоже не сумеет долго доверителей удерживать. Чиновников – возможно. Но не коллег. Уж кто‑кто, а камнебойцы запросто поймут, что шахта‑то действует. И потребуют доходов от добычи. А это в свою очередь означает, что никто из цеха его за здорово живешь не кредитует. И проблема тут в том, что вам если не сам мастер, то хотя бы свидетельство от мастера потребно.
– Он сказал, что наследует огромное состояние. Какую‑то фабрику по изготовлению замков, земельную собственность, двор… За медальон держался, когда говорил. И в глаза глядел.
– Но наличных не показал, верно? – Дебрен не ответил. – Ну что ж, солгать‑то он вам не солгал. Вроде бы все сходится. У каменоломни Римелей есть сертификат на рубку крупномерных элементов фортификаций, то есть формально можно ее под фабрику замков подтянуть. Только из больших‑то плит крепости еще только у вас, на Западе, ставят. Практика доказала, что такая технология никуда не годится. Связки не держат, стены растрескиваются, изоляция паршивая… Так сегодня уже никто не строит. Что же касается имущества и двора, то, вероятно, он имел в виду некогда доходную крепостичку Допшпиков, ну так теперь она с одной только деревней осталась и резко теряет в ценности.
– Мы договорились на три дуката плюс дворцовые харчи для меня и мула, – спокойно сказал Дебрен. – Не говорите, коллега, что такого‑то уж он из замка, деревни и каменоломни не выжмет.
– Я не говорю, я только предупреждаю, что с оплатой вам придется немного подождать, а работа отнюдь не будет легкой и приятной. Безопасность я тоже гарантировать не могу.
– Но… ведьма мертва? – забеспокоился Зехений. – Если пожарные хоронить позволили, то, насколько я понимаю, официально установлено…
Хозяин ответить не успел.
В кабинет, не постучав, ввалился грузный остриженный ежиком городской стражник – драб – в черном кафтане. На груди у него висел медальон в виде зубастой пасти, кажется, волколачьей, а из‑за спины торчали два больших меча. Лет ему было около тридцати. На обнаженных участках тела три десятка различной величины шрамов. В основном на физиономии, так что определить ее выражение было нелегко.
– Вроде бы Римелиху хоронить собираются. – Хриплый голос тоже мало что сказал Дебрену. Но все‑таки больше, чем он ожидал, поскольку пришедший пользовался староречью.
– Графиню фонт Допшпик, – достаточно деликатно поправил городской чародей. – Побольше уважения, Беббельс. Фонт Допшпики участвовали в восьми Кольцовых походах, и предки графини спонсировали половину из них.
– Потому что перед первым походом верные спалили им контору и нескольких баб как следует оттрахали. Не убеждай меня, что хотя бы один Апельблюк по доброте душевной помог какому‑нибудь махрусианину. Все они разбойники и обдиралы.
– Банкиры, мэтр, банкиры. Есть некоторая, хоть и небольшая, разница. Не говоря о том, что светлой памяти Курделию очень немногое связывает с Апельблюками. Уже ее бабка торжественно на вечные времена вычеркнула их из родовых списков. И обе они кольцо приняли.
– Для видимости. Но я пришел не затем, чтобы вдалбливать в твою башку очевидные истины. Это те самые совройские оболтусы?
– Лелонские, – поправил Морбугер. – И выбирай выражения, Беббельс. Мэтр Дебрей прекрасно владеет староречью, а брат Зехений еще и верленским. Лучше скажи, что тебя привело?
Стриженого не смутила явная бестактность. Он бросил на Дебрена взгляд, в котором не было ни тени смущения.
– Не люблю лелонцев, – признал он откровенно. – Дед мой в Лелонии погиб. Однако поскольку вы, несмотря ни на что, почитаете Махруса, то добром вам советую отказаться от работы на молодого Римеля. Это тюфяк, слюнтяй, который молота не поднимет, а именует себя камнебойцем. Модник. Но на золото падкий, как мало кто. Думаете, почему он сам не полез на Допшпик, чтобы наследство после ведьмы захапать? А?
– Потому что тюфяк, – холодно ответил Дебрен. – И не вынес бы вида любимой кузины.
– Ни хрена подобного! Я по собственному опыту знаю, что карлики и прочие уродцы гораздо лучше выглядят, если им кто‑нибудь из милости бессмысленную жизнь укоротит. Даже просто мечом в живот ткнув и кишки выпустив. Это как с червяком: если растопчешь, кажется не таким отвратительным.
– Карлики? – Дебрен глянул на хозяина.
– Так ты не знал? – невесело усмехнулся Морбугер. – Странно, что Римель не воспользовался таким аргументом при переговорах. Чем мельче труп, тем меньше работы… А значит, и плата ниже.
– Потому что не дурак, – пожал могучими плечами Беббельс. – Пришлось бы на рукавицы разориться, а то и на вилы, потому как нормальному человеку неприятно к подобному прикасаться. А о том, что баба была ведьмой и пазраилиткой, тебе тоже небось он забыл сказать? Свинский пес… Вот из‑за таких Верлен к упадку клонится. Они сюда дешевых работников волокут. Куда ни глянь, всюду черная везиратская морда. Чертовы иммигранты у наших работу отнимают.
– Верленца трудно на каменоломню нанять, – заметил хозяин.
– На каменоломню? – горько фыркнул стриженый. – В каком ты мире живешь, Морбугер? Этим грязнулям теперь не молот и вилы для навоза снятся, а волшебные палочки и мечи! Они, обезьянье отродье, хотят у нас колдовать и за порядком следить! Думаете, кто эту суку убил? Какой‑нибудь теммозанский портач, который даже как следует заклинания выговорить не сумел. Баба‑то еще шевелилась, хоть вроде бы и окаменела!
– Беббельс, мне работать надо. Чего ты хочешь? Короче.
– Короче? Ну‑ну. – Детина наклонился над Дебреном, опершись узловатыми лапищами о подлокотники его кресла. – Коротко я вам скажу, господин лелонец, чтобы вы подальше от допшпикова замка держались. Потому что пользы большой вам от этого не будет, а вот на что‑нибудь скверное очень даже просто можете напороться. Ведьма точно заслужила, чтобы вороны и крысы ее в животах своих погребли, а то, что в камень превращено, послужило голубям для… прошу простить за выражение, обсеру. Сука эта уже в соплячьем возрасте в добропорядочных верленских горняков камнями швырялась. Из‑за чего теперь приходится брать на работу чужеземцев.
– Ну, теперь‑то ты уж перебрал. Если б хоть малость экономики нюхнул…
– Заткнись, Морбугер. Ни фига ты не понимаешь. – Испещренная шрамами физиономия почти прижалась носом к носу Дебрена. – Думаешь, тебя она пожалеет, магик? За то, что ты хочешь оказать ей услугу? Похоронить по‑махрусиански? Так я тебе скажу, что как раз таких, которые ей добра желали, эта сука с особым удовольствием убивала. Здесь любой ребенок знает, что она родного отца ровно пса бешеного удушила, да к тому же после того, как он ее за самого лучшего в округе жениха выдал. А мать? Не люблю я пазраилитов, но даже мне не по себе стало, когда я ее вой слышал. В таких мучениях Умирала, что в конце концов разума лишилась и сама себя ножом пырнула. А почему? Потому что единственная ее доченька в ейном животе наколдовала и не родившегося еще братика ухайдокала.
– Убила зачатого ребенка? – Зехений впервые беспокойно заерзал на стуле.
– Тебя это удивляет? – Беббельс, к облегчению Дебрена, попятился, встал около стола, скрестив руки на груди. Солнце сверкнуло на рукоятях мечей – и стальной, и посеребренной. – Такие бесплодные чудовища всех детей ненавидят. Ты, Морбугер, думаешь, почему в единственной деревне фонт Допшпиков за последние годы так сильно количество детей уменьшилось?
– Я чародей, а не демограф. Откуда мне знать? Везде уменьшается, так, наверное, и там…
– Потому что эта сука молока новорожденных лишила! И половину баб маримальской болезнью позаражала, устраивая коллективные пое… ну, траханья! – Зехений, сильно потрясенный, осенил себя знаком колеса, забыв о кубке, который держал в руке, и забрызгал несколько документов Морбугера. К счастью, только пеной. – Все девицы из деревни сбежали, а половина женихов – следом за ними. Вот что такое ваша клиентка, господин чародей.
– Мой клиент, – буркнул Дебрен, – Удебольд.
– Банкрот голозадый. Право которого на наследство, оставленное Курделией, то есть графское, очень даже просто может быть оспорено. Ибо и мужа ведьма извела, а это ее права на наследование перехеривает.
– Не будь наивным, Беббельс, – пожал плечами хозяин. – Если бы убиение супруга вело к лишению наследства, то половина коронованных особ Биплана сегодня б нищими была. А следствие, как знаешь, сняло с графини все обвинения.
– Я свое знаю. Убила и его, и ту бедную служанку, а потом еще убедила следователя, что это был несчастный случай во время… траханья. Ничего себе несчастный случай: половина костей переломана, граф к ложу привязан, а девка вся в ссадинах от бича. Говенный у вас закон, вот и все. На основании таких доказательств нормальный суд сто раз бы бабу осудил.
– Но пока‑то Удебольд наследует? – удостоверился брат Зехений. Лицо Беббельса сказало ему все. – Ну что ж, это, увы, решает дело. Не скажу, что охотно, но, пожалуй, я должен свою миссию продолжить. Я понимаю вас, господин Беббельс. Я и сам патриот, приверженец традиций и человек разумный, отдающий себе отчет в угрозе, создаваемой пазраилитским давлением. Но прежде всего я – слуга Церкви и Бога. А они заповедуют упокоившегося похоронить. Тем более если он при жизни нагрешил и существует реальная угроза, что после смерти во что‑нибудь паскудное оборотится.
– Правда, – поддержал его Дебрен. – Преступница, замок и смерть от руки языческого колдуна. Прямо‑таки набор ужасов из остроградского романа. Полагаю, что из такой мешанины возникнет мерзопакостный бес. Это только вопрос времени. А поскольку с того момента, как графиня преставилась, минуло три месяца, лучше бы не тянуть. Немного странно, господин Морбугер, что власти так запустили дело. Ведь каждый знает, что нежити и прочим чудовищам требуется определенное время, чтобы перейти в новую форму существования, и именно в это‑то время, то есть на этапе преобразования, лучше всего их ликвидировать.
– Не учи ученого, – буркнул обладатель волколачьего медальона и пары мечей. – Думаешь, я здесь для чего? Если б не чертовы законы, я бы уже давно…
– Неча на законы пенять, Беббельс, – остановил его Морбугер. – На них сила нашего народа зиждется. На порядке и дисциплине. Ты сам без конца это повторяешь. А закон четко говорит, что без приказа ты не можешь даже на дорогу ступить, если хозяин этого не желает. А иначе, чем по дороге, до замка не дойдешь.
– Ну так и они не долезут! – указал на лелонцев дылда.
– Долезут, ибо запрет не касается духовных лиц, медиков и похоронных служб.
– Я оберподлюдчик, – проворчал Беббельс, – а не поп или чародей. И я на службе.
– Именно, – спокойно согласился Морбугер. – Я законы знаю. Ты можешь – а по должности даже обязан – лезть всюду, где активизируется и угрожает людям чудовище или урод. Только здесь не тот случай, дружок. После консультаций Совет официально признал Курделию фонт Допшпик условно неживой. Что позволяет начать процедуру исчисления наследственного налога. Сожалею, Беббельс, но бургомистру срочно требуются наличные, и смерть наследницы на него как с неба свалилась. Так что, если даже кто‑то или что‑то вокруг Допшпика дюжины убитых селян навалил, все равно никто тебя без серьезного на то повода наверх не пустит.
– А что, были смертельные случаи? – нахмурился Дебрей.
– Исчезают людишки, – скрежетнул зубами оберподлюдчик. – А вы, чинуши, табуреты пропёрдываете.
Морбугер окинул его холодным взглядом, вежливо, но вполне однозначно указал на дверь. Оберподлюдчик – что Дебрена не слишком удивило – злобно поправил мечи за спиной, но руку протянул к ручке двери, а не к рукоятям. Прежде чем отворить дверь, он мрачно глянул на магуна:
– Из корчмы видно надвратную башню. Если окажется, что девка не до конца мертва, влезешь наверх и дашь знак. Остальным займусь я. – Дебрен, не шевельнув ни одним мускулом, смотрел ему в глаза. – А если окажется, что жива, а ты знака не подал, то я займусь тобой. Мы друг друга понимаем.
Это не был вопрос, и, вероятно, поэтому Беббельс вышел, не ожидая ответа.
Ограда была солидная, поверху утыканная железными иглами. Настоящая крепость с заросшей крапивой дренажной канавой, выполняющей роль охранного рва. Взгляды стена, конечно, не пропускала, но уж звуки‑то – да.
– Приятного завтрака! – воскликнул Дебрен, кляня про себя долетающий с кладбища грохот и одновременно благословляя его. Неподалеку, за сооруженной из хвороста оградой плебейской части некрополя, сидели побирушки, которым он не бросил ни денария. В четыре пополудни они могли бы счесть такого рода приветствие грубейшей насмешкой – а других вежливых формул он пока не знал. На барке пассажиров кормили раз в сутки, и только тогда раздававший кашу повар изволил к нему обращаться. Команда барки, как и нищие, не любила тех, кто скупится на подаяния.
Замкнутый круг, чума и мор! Чтобы купить самый дешевый словарь и объяснить, что у него нет ни медяка, ему как раз требовалась хотя бы пара медяков. Правду сказать, его одинокий объезд кольбанских камнедобывающих предприятий особого смысла не имел: три четверти опрашиваемых на староречи мастеров отвечали пожатием плеч и молча возвращались к долбежке. Какой‑то милосердный представитель оставшейся четверти горняков из тех, что его понимали, объяснил магуну, что клиента, у которого нет денег даже на переводчика, никто не примет всерьез. Дебрен сам знал, что без Зехения он вряд ли чего добьется, но не мог сидеть в "Шелковой портянке", дожидаясь, пока Кожаная Амма закончит сеанс. Улыбающаяся из‑за стойки блондиночка слишком напоминала ему Ксеми, бордельмаман была рыжей, как Дюннэ, а когда в полутемных сенях мелькнула фигурка какой‑то крупной черноволосой девицы, сердце магуна буквально подскочило к горлу, да так, что Зехений, ни о чем не спрашивая, подсунул ему полный стакан своей знаменитой холодной воды.
Немного помогло, и все же он предпочел бежать.
– Ищу мастера‑камнетеса! – крикнул он на староречи, не очень‑то надеясь на ответ. В это время на кладбище могли задержаться разве что не успевшие закончить работу подмастерья.
Удары молота – о диво! – стихли.
– Которого? – спросил на староречи молодой басок.
– Без разницы. – Дебрен пытался уговорить мула подойти ближе к забору, однако подбадриваемое ударами пяток животное лишь многозначительно косило на заполнившую ров крапиву. – я Дебрен из Думайки, чароходец, хочу нанять себе в помощь специалиста. Склеп надо сделать.
– Волшебная палочка есть?
– Что? Ну… есть. А зачем?..
– Ну так засунь ее себе в задницу. Я хоть и Низкий, но так‑то уж низко не пал, чтобы могилы обкрадывать. Даже богатые охраняемые магией. Пшел вон, гиена, не то как выеду…
– Вы неверно меня поняли, господин…
– Вильбанд по прозвищу Низкий. Художник, мастер‑каменотес и похоронный предприниматель, к твоим услугам. Если хочешь себе бюст заказать, дом поставить или ежели тебя надо похоронить, то прошу… Но с другими предложениями – это не ко мне.
– Ты разбираешься в строительстве? – спросил Дебрен, скрывая радостное удивление. Восток поставил на специализацию, и цех каменотесов давным‑давно не строил ни домов, ни дорог, ни мостов из того материала, который добывали в каменоломнях. Этим занимались каменщики, и, выполняя поручение Удебольда, Дебрен должен был попытаться найти строителя. – Есть разговор. Как к тебе въехать?
Вильбанд ответил не сразу, а когда заговорил, в его голосе уже не было наглости, зато появилось нечто похожее на скрытое смирение.
– В ворота. Но это с другой стороны, довольно далеко. Лучше скажите, в чем дело. Возможно, и ехать не придется.
Дебрен заколебался. Переговоры втемную, без возможности заглянуть собеседнику в глаза? А вдруг тот окажется красноносым лодырем, который отравляет воздух перегаром дешевого вина? Среди каменщиков таких немало.
С другой стороны, все это вообще ни к чему. Кладбище – для избранных, и тот, кто получает задания на изготовление здешних надгробий, просто‑напросто высмеет его. А насмешку лучше слушать из‑за забора.
– Мне предложено похоронить Курделию фонт Допшпик, графиню. Заказчик – Удебольд Римель, единственный наслед…
– Этот банкрот? – Дебрен мысленно вздохнул и ударил мула пяткой в бок. Искать здесь было нечего. – Что он предлагает?
Удивленный магун натянул вожжи.
– Двойную среднюю ставку после вступления в наследство. А сейчас аванс: по дукату каменотесу, каменщику и архитектору, а также на время работ ночлег и харч в замке. В любом выбранном помещении с правом пользоваться постелью, соломой и топливом в разумных пределах. Ну, еще мойней. Раз в неделю.
– Аванс – звонкой монетой?
– Ассигнациями, – вздохнул Дебрен. Если б он знал, как сказать по‑верленски "до свидания", то сказал бы немедля. Реакцию собеседника он предвидел.
– Где должен стоять склеп? – снова удивил его Вильбанд Низкий. Не обрадованный и не возмущенный наглым предложением. Скорее – возбужденный.
– Ну… вообще‑то в замке… – Чума и мор, он чувствовал себя продавцом дырявых башмаков, вдобавок от разных пар. – Но никакой опасности нет, слово даю! Первыми пойдут специалисты, а вас мы позовем, когда полностью убедимся, что все…
– Договорились! – прервал его голос из‑за забора. – Только у меня условие. Инструмент в случае чего на эту гору завезут ваши кони. Говорят, она жутко крутая, а я…
– Договорились, – поспешно бросил Дебрен. – Подождете здесь, мэтр Вильбанд? Я только за дружком заскочу, и можно в путь. Он на подводе ездит. Она будто точно под инструмент.

– Нет подводы, – хмуро бросил Зехений. – Дурной безответственный лодырь. Взял и уехал!
– Крестьянин? – уточнил Дебрен.
– Дурак, а не крестьянин! – Монах опустился на ступеньку бордельного крыльца, отряхнул рясу. – У настоящего крестьянина есть ум, он соображать умеет! А этот что? Три подрастающие дочки в халупе, а он руку кусает, которая его спасать пытается! Не так, эгоист, запоет, когда они начнут ему ублюдков в подоле носить. Тебя никогда не удивляет человеческая глупость, Дербен?
– Всякое бывает. С медиком договорились, брат? – Зехений молча махнул бумажным рулоном. – Ну так не горюйте. Я нашел специалиста, прямо‑таки золотые руки. Каменщик, каменатес, камнерез и вдобавок художник. Одним махом – целая команда… Что он делает?
Конюх, на которого указал пальцем Дебрен, в это время подкатывал бочку под зад его мулу. Бочка, украшенная маленькими изображениями священных колес о пяти спицах, выглядела знакомо, однако Дебрен не сразу узнал собственность монаха, сброшенную с телеги дурным крестьянином. Типичная, высотой в три стопы шестидесятигарнцевая бочка смотрелась довольно странно.
В воронку, расположенную в торце бочки и служащую для залива воды, была вставлена – а вернее, вбита, – неподвижная ось, другой конец которой выходил из противоположного торца, причем место выхода было герметизировано вбитой с натягом деревянной втулкой. За время отсутствия Дебрена кто‑то – скорее всего конюх – насадил на концы самодельной оси колеса, закрепив фиксирующими штырями. За штырями были укреплены петли, которые позволяли зацепить за кольцо, расположенное посередине укрепленной между петлями растяжки, крюк для упряжи. Конюх, ничего не говоря, подошел к голове мула и принялся его запрягать. Мул, удивленный и растерявшийся не меньше своего хозяина, стоял и не брыкался, когда конюх разворачивал его задом к бочке и зацеплял крюк за кольцо на растяжке.
– На пути у нас две корчмы, с которыми я заключил договор о сотрудничестве. Я поставлю им воду, снижающую уровень похоти, они за это спонсируют мои Кольцовые походы.
– Мне придется тянуть бочку? Ты что, спятил?
– Не тебе, а мулу. Если ее мог тянуть я в поте лица своего, то и мул сможет. И не бочку, а бочкокат. Так это изобретение по профессиональному называется. Ну, давай слезай, не мешай.
Конюх был ни в чем не виноват. Дебрен принял это во внимание и соскочил с седла. Подхватив монаха под локоть, потащил его в угол двора, где сушилось стираное белье обслуги "Шелковой портянки".
– Собираешься цирк под открытым небом устроить? – прошипел он. – Если нас такими Удебольд увидит, то, считай, накрылась оплата! Во‑первых, потому что мы частным промыслом на стороне занимаемся, а во‑вторых, потому что подвергаем его осмеянию.
– Отец Отцов, – холодно бросил Зехений, – соблаговолил мой метод похвалить. Так что думай, прежде чем говорить. И не трепись о частном промысле. Я с этого ни гроша не имею. Тащу бочку, как Махрус свое колесо, в поте лица, жаре и боли. Не корысти ради, а токмо ради спасения тех несчастных душ, коих изверг рода человеческого и их собственная недоразвитость к греху толкают. А денег ты в любом случае не увидишь. Я таких удебольдов знаю. Славный парень, но…
– Спорим? – буркнул разозленный чародей.
– На талер, – протянул руку монах.
Дебрен руку пожал, однако это не особенно поправило его самочувствие.
– Давай сменим тему, – угрюмо предложил он. – Мы пока что только разведку проводим, потом все равно придется телегами в замок инструмент возить, какой‑нибудь подъемник, известь… Привезут тебе бочко… кат, стало быть.
– Я уже и сейчас запоздал.
– Днем больше, днем меньше…
Зехений прервал его, подняв руку и указав пальцем на висящие рядом одежды:
– Видишь это платье? Да‑да, это, серое, залатанное. Лен, домотканый, даже не крашеный. Это тебе ни о чем не говорит? Здесь, среди мерзостных тряпок? – Дебрен, слегка побледнев, вглядывался в поношенное платьице, действительно выделяющееся среди цветастого, вызывающего гардероба распутниц. – Точь‑в‑точь одежка гусятницы, что босиком пасла свое маленькое стадо на городских лугах. Честной, простодушной, простецкой девчонки, что, общаясь с природой, то и дело посматривает то на совокупляющихся бабочек, то на гусака, вскарабкивающегося на гусыню. Нет ничего странного в том, что, работая в здешней атмосфере, девушка нет‑нет да тоскливо глянет на мужчину из высшего общества, который мимо нее в вышитом кафтане по дороге промчится. Без таких мимолетных взглядов род людской давно бы уже угас. Но если никто бедняге своевременно стакана холодной воды не поднесет, не научит, то она готова сама к моднику в содержанки полезть. По наивности – с собственной подушкой и… Эй, ты хорошо себя чувствуешь?
– Я… ничего… Все в порядке. Это… от жары. Печет сегодня.
– Это верно. – Зехений отер лоб. – Представь себе, что с твоей сестрой могло такое помрачение ума случиться. У вас гуси есть? – Дебрен машинально кивнул. – Ну вот, сам видишь. Отбрось ненадолго чародейский цинизм, прикрой глаза и представь себе ее милое лицо, такое невинное, окруженное кудряшками… она блондинка?
– Черная, как ворон. – Дебрен не прикрыл глаза, но это все равно не помогло. Он видел ее как живую, втиснутую в мышиную серость старательно залатанного платьица. Эту, а не ту, что была на пристани у Пренда. Слишком маленькую по сравнению с выросшей, как дефольская репа, Лендой в трещащем по швам, обтягивающем бедра и груди так, что…
– Черная? – удивился монах. – Значит, вы не похожи. Ну, случается и среди родных братьев и сестер, даже и у самой честной матери. Хотя должен сказать, я уже сталкивался с семейными трагедиями, когда муж жену подозревал в самом ужасном, потому что она, рыжая, ему, блондину, черноволосых детей принесла. Через полгода после свадьбы, скажем. И что с того, что ее еще до свадьбы попробовал сам будущий муж? Что деды черные? Недоверие, коли уж раз в душу закралось… Вот поэтому так важно, чтобы девушка свой венок до самой свадьбы поносила. Но вернемся к этому. – Он указал на серое платьице. – Видишь, чем она кончила? Минута слабости – и уже до конца жизни… А если бы кто‑нибудь рассудительный ей стакан холодной воды подал, девичий пыл остудил…
Конюх, чувствуя, в чем дело, ожидал с ремнями упряжи в руке. Дебрен вздохнул и показал рукой, чтобы тот продолжал.
– Слушай, Зехений, здешние девушки… Ты в этом разбираешься… Так как они на эту стезю ступают? С городских‑то лугов?
– По‑всякому, надо признать. Кожаная Амма, к примеру, из армии. Здесь, на Востоке, множество баб рекрутируют. В основном во вспомогательные роты, но, как ни крути, армия есть армия. Возницей была на обозной телеге, а потом лошадь ее по колену лягнула, она захромала, ей чуть было ногу не отрезали… и… Эй, Дебрен, да тебе и верно солнце во вред! Как это платьице высматриваешь, весь серый стал. Давай‑ка лучше в тенечке посидим.
Перешли в тень. Где‑то на втором этаже хриплыми голосами перебранивались две немолодые потаскухи. В воротах третья, еще молоденькая и хорошенькая, крепко обнимала босоногого паренька с угрюмой прыщавой физиономией. Парнишка, все еще облепленный сеном из конюшни, то и дело указывал на стоящий посреди двора столб с большой, разделенной на четверти клепсидрой. Бордель был из недорогих, в комнатах клепсидр не держали.
– А эта, скажем, – Зехений указал кивком на шепчущуюся в воротах пару, – прачкой здесь работала. И, ничего не скажу, три лета выдержала. На второе случилось несчастье, потому что она в одного слесаря влюбилась, которого к Амме вызвали, чтобы он дверной замок наладил. Вроде бы удачно чувства свои вложила: в толкового специалиста, а не в одного из тех бездельников, что сюда грешить приползают. Но слесарь был не из Кольбанца, просто проезжал мимо, а после того, как однажды приехал и уехал, то больше и не возвращался, и не писал, хоть оба друг к дружке тянулись. Она год письма ждала, по ночам ревела. Даже специально читать выучилась. Ну а потом взяла, да так сорвалась, после заглушаемого‑то желания, что сразу и болезнь маримальскую подхватила, и забеременела. Теперь сам видишь, ее любой негодяй поиметь может.
– По ночам плакала? Откуда ты знаешь?
– Потому что после случившегося изучал это дело. Понимаешь, меня немного обеспокоило, что все так кончилось, хоть я и проявил предусмотрительность и прописал несчастной по два стакана воды принимать ежедневно. Но оказалось, что она сама виновата. Потому что половину освященной воды со слезами пополам выпивала, а другая половина в мойню с потом ушла. Вот тебе еще одно доказательство тому, что избыточная забота о телесной чистоте и красоте душу пачкает и ко греху ведет. Добром тебе советую, Дебрен, если когда‑нибудь решишь жениться, не бери такую, от которой слишком‑то уж мылом и мятой несет.
– Мятой? – слабым голосом переспросил Дебрен.
– Я знаю, что ты скажешь, мол, это дьявольское зелье охлаждает дыхание, а значит, наверняка и кровь слишком горячую хладит, а от этого одна только польза. Так вот – нет. Я тщательно исследовал проблему, ибо тоже надеялся, что если такое растение с дешевой водой соединить, то получится чудесное лекарство против распущенности. Ан ничего не получилось. Единственное чудотворное лекарство – молитва. А мята – о чем, надеюсь, ты по собственному опыту не знаешь – есть любимый напиток падших женщин. Проституток, развратных девок и жен, которые, в горшке помешивая, ни о чем другом не помышляют, как только о том, чтобы вечером им муж поболтал в… О, видишь? – Он осекся, указывая на ворота. Потерявший терпение парнишка оттолкнул девчонку так, что та покачнулась, и ушел по мощенной булыжником улочке, охлаждая босые ноги в канаве. – Такой ведь мерзавец, а ею помыкает. И все из‑за того, что она денария на лишний стакан воды пожалела.
Девушка, бледная, с обведенными черными кругами глазами, потемневшими еще больше, поплелась через двор.
– Денарий? Так ты воду‑то.. продаешь?
– По себестоимости. То есть практически раздаю бесплатно.
– Зехений, за воду из городского колодца платят денарий за пять кубических локтей! А ты знаешь, сколько стаканов можно из одного такого кубического локтя наполнить? Ровно столько, сколько дней в году! То есть доход у тебя… сейчас подсчитаю…
– Ты рассуждаешь как пазраилит. Вдобавок глупо, потому что колодезная вода обычно дотируется. А ты попытайся этими пятью кубическими локтями девку напоить, так увидишь, что она невинность потеряет, прежде чем до половины дойдет. Помнишь, как мы о пиве и возницах разговаривали? Так вот девки не возницы, не на безлюдной дороге в кусты станут бегать из‑за хронического переполнения пузыря, а за халупу. А та, что вечно с голым задом за халупой просиживает, только близживущих кавалеров искушает, да и сама может нажить от этой постоянной голозадости нездоровые мысли. Получается, дешевое непрофессиональное лечение дает эффект обратный задуманному. Ей‑богу, удивляешь ты меня, Дебрен. Каким‑то несчастным денарием меня попрекаешь – ты, представитель цеха, который толченых лягушек и прочую дрянь за чистое золото продает!
Конюх управился с бочкой, пошел к колодцу сполоснуть руки, явно не отдавая себе отчета в том, какую угрозу создает для своей души. Дебрен, не садясь в седло, взял мула под уздцы и направился к воротам. Было жарко, но не потому его тянуло поспорить с монахом, подвергнуть сомнению хлюпающую в бочке воду, по капельке просачивающуюся в местах крепления оси, и, как бы под предлогом изучения, вынудить разориться на два‑три дармовых стаканчика. Лучше – на три, чем два. Ленда Брангге была девушкой крупногабаритной, и двумя он наверняка не выдавил бы ее сейчас из головы.

Русалка была небольшая. Она пришлась бы Ленде по грудь, и, возможно, поэтому ее красивую шею заковали в железный обруч, соединенный цепью со странной невысокой будкой, сколоченной из досок, оставшихся, видимо, после разборки дома. На изготовление русалки пошла одна из пород тяжелого мрамора, а вся фигура, законченная лишь на три четверти, покоилась на солидной глыбе, нетронутой зубилом, при этом все вместе не могло весить слишком уж много, и ловкий воришка легко управился бы с работой.
– Тьфу, паскуда! – с отвращением сплюнул Зехений. – Вот к чему приводит пьянство на работе. Видишь, Дебрен? Набрался мастер, забылся и грудь бабе обнажил, а теперь ценный мрамор рядом с собачьей конурой пропадает. И вообще странная это задумка.
Дебрен не успел ответить. Из деревянной будки, больше похожей на садовый детский домик, какие встречаются в сельских поместьях богатых купцов, выкатился странный экипаж на древних дисковых колесах. Именно из‑за этих колес – малопрактичных, тяжелых, но и дешевых – экипаж вызвал у Дебрена ассоциации с шасси осадной машины, тем более что шест впереди походил на лапу требука или онагера. Вместо катапульты для снарядов на нем была укреплена длинная поперечина, делавшая лапу похожей на руну "Т" с невысокой ножкой. Вдобавок ножка эта выступала из большого, сколоченного из досок и обитого полотном ящика, размещенного над передней осью экипажа. В том месте, где у метательной машины расположен ворот, то есть в задней части платформы, у этого удивительного сооружения размещался не то странный ящик, не то неведомого назначения обрешетка.
Посредине конструкции сидел молодой мужчина с приятным, хоть и явно преждевременно постаревшим лицом. Экипаж, который вернее было бы назвать тележкой, был коротким, и спереди ему недоставало почти двух стоп, в которых могли бы поместиться мужские ноги. Однако пассажир умещался в тележке, и ему тоже недоставало двух стоп – вернее, ступней, голеней, колен и половины бедер. То, что осталось, было охвачено кожаными петлями, удерживающими его в тележке даже при энергичных маневрах. Другое дело – можно ли энергично маневрировать такой конструкцией? Вот вопрос.
– Брось ему медяк, Дебрен, я мелких не прихватил. – Зехений протиснулся между тележкой и ближайшим склепом, глянул туда, где сворачивала кладбищенская аллейка. – Ты уверен, что это здесь? Что‑то никакой мастерской не видно.
Магун машинально схватился за пояс, смял в руке пустой кошелек. Черт побери! Глупо. Нищий выкатился на середину узкой дорожки. Обойти его было можно, но объехать на бочкокате – нельзя.
– Вы с Запада? – проговорил безногий на правильной староречи. – Наверное, ищете кладбище военнопленных? Это не здесь. Ничего не скажу, хоть мы и проиграли, однако устроили им вполне приличные похороны. Но без излишеств. Здесь богачей хоронят.
– Мы приехали не к могилам предков, – пояснил Дебрен, пытаясь припомнить, что напоминает ему голос калеки. – Мы ищем Вильбанда Низкого, который здесь…
– Я Вильбанд, – прервал его калека.
– Распространенное имя, – пояснил магуну Зехений. Затем обратился к калеке: – Нашего кличут Малым.
– А не Низким? Я Вильбанд Низкий.
Дебрен, слегка обеспокоенный, но все еще не поддающийся скверным предчувствиям, улыбнулся, извиняясь:
– Наш – мастер‑каменотес.
– Я тоже каменотес. – Вильбанд Низкий хлопнул по тому месту, где у прикованной к будке русалки должны были быть ягодицы, если б мастер не напился во время работы, не испортил бы ценный материал и закончил статую. – Думаю, это видно.
У Дебрена мелькнула мысль, что даже такая, без ягодиц и с гордо изогнутой шеей, русалка смотрится прекрасно. Мысль была глупой и непродуктивной, но временно позволяла не впасть в панику.
– Значит, должен молот над дверью повесить, – поучал Вильбанда Зехений. – А не какую‑то паскудину выставлять на дорожке. Здесь ходят погруженные в скорбь и молитвы родственники усопших. Вижу, ты калека, а отходы мрамора, вероятно, гроши стоили, но это еще не повод…
– Это волшебная палочка? – Калека, голодный взгляд которого, как подумал было Дебрен, уставился в его пустой кошелек, смотрел, оказывается, немного левее. – Ты чародей? Значит, я с тобой через забор разговаривал?
Надо же… Чума и мор! Три в одном, золотые руки… Ну и кретин. Хорошо хоть еще не вечер, не то, приняв его за волколака, кладбищенский сторож мог бы из арбалета подстрелить. К счастью, солнце стояло высоко и сильно грело. Румянец не слишком бросался в глаза.
– Так это, значит, вы? – Дебрен попытался изобразить радостное удивление, но у него получился стон.
Зехений, недовольно крутя головой и бурча что‑то о хождении под солнцем без шапки, подтолкнул его в спину, направив в тень дерева. Затем насупил брови и бросил вниз злой взгляд.
– Издеваешься, оборванец?
– Можете отказаться от договора. – Безногий как бы не расслышал его. Он смотрел вызывающе, с каким‑то угрюмым отчаянием исключительно на Дебрена. – Но закон торговли гласит, что за отказ полагается четыре медяка с каждого серебреника условленной цены. С трех дукатов это будет двести сорок денариев.
– Четверть тысячи? – Монаха аж затрясло. – Ты что, рехнулся?
– Серьезная сумма, – согласился Вильбанд. – Особенно если ее в грязь втоптать. На вашем месте…
– На пергаменте ничего не записано! – торжественно бросил Зехений. – Пошли, Дебрен. Пусть этот хитрюга поцелует нас в зад. Ну что, урезанный? До задницы‑то, надеюсь, дотянешься?
Рука калеки стиснула один из базальтовых грузиков, к которым были приделаны ручки, что давало возможность пассажиру тележки двигаться там, где не росло и не стояло ничего, за что можно ухватиться. Каменные блоки были велики, а если добавить еще и длину рук, то Зехений мог бы почувствовать не только губы на ягодицах, но и базальт на лбу.
Теоретически Дебрен с самого начала знал, что коротышка не ударит. И вмешался не поэтому.
– Не надо пергаментов. – Последовали два удивленных взгляда, вероятно, поэтому он сказал: – Мои слова не струйка дыма…
– Чего‑чего? – еще больше удивился монах.
– Я тоже не понял, – признался Вильбанд. – При чем тут дым?
Дебрен, неуверенно улыбнувшись, пожал плечами:
– Есть такое выражение… В одной песне… Старой. Так сказал когда‑то один поэт.
– Догадываюсь, что не в купечестве или адвокатуре он в поэты пробился. В классики, которых цитируют, – иронично бросил Зехений. – А мнения классиков, в этих отраслях подвизающихся, мало что стоят. Ну, хватит дурить. Время – серебро. Пошли отсюда. А вы, господин Вильбанд, гонцов за нами лучше не шлите, добром советую. Знаете поговорку: "Монаху да законнику суд нипочем". Так‑то вот. А если будете настаивать на глупых требованиях, то я вернусь к вам, и эти двести сорок денариев вам в натуре выложу. – Он тронул носком сандалии стенку домика высотой в три локтя. – Иначе говоря: вылью в твою будку целую бочку воды. Сразу поумнеешь. Один стакан рассудок возвращает, а что уж тогда о целой бочке говорить.
– Похоже, – процедил сквозь зубы калека, – кто‑то тут силком без масла в святые пролезть захотел. Конкретно говоря, мученической смерти жаждет.
– Эй, успокойтесь! – Дебрен на всякий случай встал между ними. И тут же принялся подталкивать монаха спиной. Глаза Вильбанда располагались лишь немного выше застежки магунова пояса, а с таким человеком удобнее беседовать, стоя на некотором расстоянии. – Слушай, мастер… Русалку ты вытесал?
Камнерез, вероятно, тоже считал, что на расстоянии беседовать удобнее, тем более с человеком, который в данный момент не сидит, поэтому дернул за рычаг в форме руны "Т". Тележка на удивление быстро откатилась к порогу домика.
– Нет. Сама из камня вылезла.
– Красивая, – тихо сказал Дебрен, выдержал удивленный, заметно мягчающий взгляд мастера и добавил: – У тебя божий дар в руках. А нам нужен простой работяга.
– Ага, понимаю. – Взгляд снова стал твердеть. – "Жаль транжирить твой талант, великий Вильбанд. Зачем растрачивать его на какую‑то халтуру? Твори для потомства, а эти три дуката оставь серым едокам хлеба насущного, которым творец поскупился ниспослать искру божию". Это ты хотел сказать?
– Ну… в общем, да, – признался Дебрен. – Только не принимай это за словесные выкрутасы. Мне действительно нравится твоя русалка. Такая простецкая, почти гусятница с пригородной лужайки, и в то же время… Это трудно определить словами. Есть, понимаешь, такой илленский миф. О художнике, который изваял статую женщины и сам в нее влюбился. А потом эту статую…
– …оживил, – тихо докончил Вильбанд. – Своей безнадежной, казалось бы, любовью. – Они немного помолчали, любуясь маленьким высеченным из розового мрамора личиком. – Классика. А поскольку автор на написанное жил и ни черта в природе камней не смыслил, постольку его строчкам грош цена. Как и тому твоему… дыму. Ибо слова и есть дым, Дебрен. Даже те, что из уст чародея вылетают. Ценны лишь те единственные слова, о которых говорят, что они становятся плотью. Прощайте. – Он поклонился, ухватившись за рычаг. – И благодарю за науку.
Дебрен мысленно вздохнул. Удар был крепкий и точный, как и полагается камнерезу.
– Ты удивишься, узнав, сколько заклинаний оборачивается не делом, а руганью только потому, что чародей ошибся. Но благодарю за подсказку. – Он перевел взгляд на Зехения. – Сам видишь, брат. При моей профессии надобно думать, что говоришь.
– Надеюсь, ты не хочешь сказать, что нанимаешь этого гнома? – удостоверился монах.
– Хочу. И благодарю за очередную подсказку, брат. Если Удебольд начнет выкобениваться, мы ему именно этим гномом рот заткнем. Только глянь: маленький, крепенький, давно небритый, что, на худой конец, можно бородой назвать, гордый…
– Иначе говоря, ты нанимаешь меня? – Сейчас голос Вильбанда звучал вовсе не гордо и вообще больше походил на голосок домовенка, чем толстокожего гнома.
– Нет, – честно признался Дебрен. – Надеюсь, ты и сам откажешься. Я поговорю с Удебольдом. Графине не статуя полагается, а саркофаг, лучше всего с фигурой покойницы на крышке. Для этого я мог бы тебя нанять. А поскольку фигура должна как можно хвалебнее говорить об усопшей, то было бы лучше, если б ты работу выполнял, руководствуясь собственной фантазией. Ты – человек эмоциональный. – Он глянул на русалку. – Наверняка в работу сердце вложишь, а если объект выглядит отвратительным… А Курделия, могу поспорить, и при жизни‑то красавицей не была. Карлица, не иначе как горбунья… Нет, красивой она не была.
– На что споришь? – заинтересовался Зехений. Дебрен замялся. А потом заметил слабое‑слабое, но именно поэтому вполне заметное движение головы камнереза.
– Ну… на талер. – Монах молча подал ему руку, но разбить пожатие не успел. Вильбанд оказался проворнее, хоть еще мгновение назад его тележка была там, где остались базальтовые грузики: в добрых двух шагах сбоку.
– Лишний повод, – пояснил он удивленному Дебрену. – Кто‑то вас должен будет рассудить, а кто сделает это лучше, чем художник?
Чародей спорить не стал. Он потирал ладонь, размышляя, обойдется ли без синяка.
Вильбанд обеими руками налег на рычаг. К удивлению присутствующих, передние колеса тележки повернулись на несколько румбов, и очередное движение рук, на этот раздернувших перекладину, толкнуло экипаж прямо в дверь. Изумленный Зехений машинально осенил себя кольцом, то есть Махрусовым колесом о пяти спицах.
Потом тележка выехала на середину аллейки, и Дебрен познакомился с еще одним ее свойством: за спиной калеки, где, казалось, не было места, помещался полный набор инструментов.
– Лестницу я не беру, – сказал камнерез, укладывая среди долот и молотов что‑то красное, напоминающее детский чепец. – В замке должна быть.
Дебрен не спрашивал, зачем нужна лестница. Зехений был не столь тактичен и вынул из набора долот и молотов "чепчик".
– Гномом прикинуться хочешь? – съязвил он.
– Это маска, – спокойно объяснил калека. – Предохраняет от пыли и силикоза, а сейчас я ее беру, чтобы вони не нюхать. Вам тоже советую. Три месяца, вдобавок теплых… Могу поспорить, что от графини здорово несет.
– На сколько? – протянул руку Дебрен. В полушутку – но когда резчик толкнул левой рукой рычаг, подъехал и поднял правую, он свою не отвел.
– Пусть будет еще талер.
На сей раз он успел подхватить падающую на их сплетенные пальцы руку.
– Подожди… Слово не дым, но талер… – Он задумался над тем, как бы это поделикатней выразить, и, как большинство людей в таких случаях, решил немного схитрить: – У меня таких денег нет.
– Выходит, мы квиты. У меня тоже. Не страшно. Оба заключили контракт. Значит, будем платежеспособными.
– Нуда, но…
– Ты поспорил со мной, – напомнил Зехений, колебавшийся между подозрительностью и удовлетворением.
Вильбанд сориентировался молниеносно. И тоже скрестил с Дебреном взгляд, полный смешанных чувств, проворчав при этом:
– Жалеешь?
– Н‑н‑нет, почему… Просто… ну, у нас не совсем честный спор. Ты‑то не чародей. Откуда ты можешь в камнях разбираться и… То есть, я хотел сказать, в людях, колдовством превращенных в камень. Это редкий случай, мало какой чародей с подобным сталкивался, даже теоретически… Ну, короче говоря, труп, если это можно назвать трупом, не пахнет.
– Жалеешь, – повторил Вильбанд уже безо всякого сочувствия. – Засунь свой талер себе в задницу, тем более, если выяснится, что в замке воняет.
Он попытался вырвать руку, но на этот раз Дебрен оказался проворнее, придержал ее в своей правой и рассек левой.
– Ну, в таком случае помогите мне, – проворчал Вильбанд, вытаскивая клещи и принимаясь выпрямлять гвоздь, удерживающий обруч на шее русалки. – Надо ее забрать. Иначе стащат, а жаль. Не хмурься, чародей. Я сам повезу. Ты только помоги закрепить.
– Он говорит, что это корчма, а не заезжий двор, – перевел слова хозяина Зехений. – Что так в лицензии написано, и он не может обслуживать проезжих, а может только прохожих.
Дебрен, несколько удивленный, глянул угрюмому тощаге через плечо. Корчма действительно была маловата для заезжего двора, конюшни при ней не было. И это в определенной степени объясняло, почему она пустует. Возможно, еще и потому, что стояла она уже на перевале, а они добрались сюда в сумерки. Вильбанд уперся и не позволил прицепить свою тележку к бочкокату, потому – хоть он и выдерживал темп, взятый мулом, – Дебрен не стал колотить животное по бокам и понукать искрами, а без этого вконец изленившийся ирбиец еле‑еле переставлял ноги. Вдобавок им пришлось задержаться у двух трактиров, которым Зехений поставлял воду. В первом они времени не потеряли, потому что двери были заколочены и опечатаны пергаментом с надписью: "Закрыто. Хозяин арестован за разбавление напитков водой", посещение же второго обошлось им в добрую клепсидру. Владелец подступил к монаху с претензиями, касающимися барменши, которую какой‑то пьяный клиент использовал за конюшней, хотя до того вливал в себя без меры и, если как следует посчитать, выпил целых три порции зехениевой воды. В конце концов к взаимному удовольствию сошлись на том, что корчмарь согласился брать больше воды по меньшей цене и сильнее разбавлять пиво, Зехений же пообещал, что в случае чего кольцевание ребенка барменши возьмет на себя. Все это заняло немало времени, и шансы переночевать в замке быстро сошли на нет.
– Скажи ему, что в такой глуши… – Дебрен умолк, заметив скептическую мину толмача. – Что?
– Это Верлен, – пожал плечами Зехений. – У них здесь странное отношение к закону. Не важно, жизненный он или нет, они в любом случае неуклонно следуют ему. Не то что у нас.
– Не то, – согласился Дебрен. – И все‑таки я бы немного перекусил. Скажи ему, что предписания я не нарушу и что из нас троих только один я явился не пешим. Да и то не на лошади, а с мулом. Вам он ужин может смело подать. Закажешь двойную порцию, половину съешь, а вторую я доем во дворе.
– Он говорит, – перевел ответ корчмаря Зехений, – что Вильбанд тоже подпадает под разряд проезжающих.
– Ну так закажи тройную порцию, – беззаботно бросил Дебрен.
Вечер выдался дивный, как всегда бывает после жаркого дня, а магун уже почти чувствовал приятную тяжесть девяти талеров в давно пустом кошеле. Девятый надо будет как‑нибудь ловко вернуть Вильбанду, но все равно радоваться было чему.
Лишь очередной ответ корчмаря вернул его на землю.
– Они не продают навынос. Он говорит, что я могу есть сколько хочу, но только в помещении. Таков закон.
Хозяин уловил выражение лица чародея и полупредостерегающим‑полульстивым голосом добавил несколько фраз.
– Он говорит, чтобы ты не надеялся получить что‑нибудь через окно. Это приличная корчма, и в окнах у нее стекла, а не пленки, так что втихаря не проткнешь. А окна не открываются. Значит, спать пойдешь голодным и под чистым небом, а здесь горы хоть и невысокие, но ночами от земли тянет. Так что лучше бы вы в деревню спустились и там переночевали.
– И это называется корчмарь?! – занервничал Дебрен. Сделал два шага – и сделал бы третий, если б хозяин быстро не заступил ему дорогу. Они почти столкнулись носами. Зехений, в общем‑то довольно спокойный, предусмотрительно отодвинулся. Сзади скрипнул механизм, переводящий раскачивание рычага во вращение колес тележки. Вильбанд, чувствуя надвигающийся скандал, подъехал ближе.
– Он предупреждает, – перевел Зехений, – что у него есть арбалет. Натянутый. Впрочем, наверняка врет.
– Да, – нехорошо усмехнулся чародей. – Все складывается как нельзя лучше. У меня ведь тоже начал дрожать магический амулет, обнаруживающий лесных разбойников и прочих преступников. – Он извлек из‑под кафтана слегка сплюснутый шарик. – Скажи ему, что мне думается – никакой он не корчмарь, а головорез, прикончивший хозяина и теперь ловко подделывающийся под него. Могу поспорить, что живого корчмаря, а возможно, его хладный труп, паршивец спрятал в кладовке.
Зехений перевел. Тощий корчмарь побледнел. Вероятно, крепко – потому что это было заметно даже в полумраке. Однако от порога не отступил, ограничившись тем, что попятился на шаг.
– Он вспомнил, что одно окно пришлось вынуть и заменить пленкой, потому что стекло в нем треснуло, – перевел монах поспешно брошенные слова. Потом усмехнулся и добавил уже от себя: – Больше ты у него ничего не выторгуешь. Ну и хорошо. Ты одуреешь, узнав, сколько они тут берут за ночлег. А ночь прекрасная, так на кой ляд, прости Господи, задыхаться в вонючей избе?
Небо над горой Допшпик было по‑настоящему горное, усыпанное звездами, подмигивающими в прозрачном, как хрусталь, воздухе. Дебрен лежал, прикрывшись попоной, глядел в небо и не мог уснуть. Костер они не разжигали – верленские законы не позволяли спать и одновременно жечь костер. Зехений подал им через окно не больше половины и без того уполовиненной порции, а от земли тянуло еще весенним холодом. Дебрен был голоден, немного озяб и немного несчастен. Если б тогда, на виекской пристани, он повел себя иначе, честно сказал о своих чувствах… Возможно, она и не солгала бы о своем армейском – да и только ли армейском? – прошлом.
Собственно, он ей почти верил. Но девушка из "Шелковой портянки" тоже начинала невинно, со стирки, а теперь…
Дурень. Ничего бы из этого не получилось, скорее всего отхватил бы по лбу, и ладно бы еще подушкой, а не кулаком. Или… правдой. Когда противник опускает щит, некоторые реагируют тем же: опускают собственный. "Поплывем со мной, Ленда. Я так хочу, чтобы ты была рядом…" – "Аж настолько, чтобы взять с собой блудницу? Понимаешь, Дебрен, работая вышибалой, прожить трудно. Я малость подрабатывала на стороне. Ну и как? Ты все еще хочешь?" Этого он боялся. Он много чего боялся. Но как бы там ни было, а попытаться стоило. Тогда, возможно, он не дрожал бы сейчас один под истрепанной попоной. Дурень. И – не исключено – подлец. Ну и какая беда в том, что она не была прачкой, а он слесарем? Остальное могло совпадать. Может, следовало написать? Может, откладывая перо – а он откладывал его дюжину раз, – он уничтожал что‑то, что надо спасать? Может, только девичью порядочность, ее гордость за самое себя? А может, и что‑то побольше.
По другую сторону тележки Вильбанд бормотал сквозь сон. Грудь русалки вызывающе блестела в лучах луны. Зехений смачно храпел – возможно, благодаря стакану чудотворной воды, втихую выпитому на сон грядущий. Интересно, нужно ли монахам такое лекарство, чтобы не тратить ночи, бессмысленно вперившись в звезды? Или в каменных русалок – потому что, по правде, и на нее Дебрен то и дело поглядывал. Где‑то в лесу ухал филин… возможно. Вообще‑то это наверняка был филин, но Дебрен пытался отвлечься от мыслей, не вслушивается ли в этот момент Ленда в чей‑то храп рядом. Поэтому он сконцентрировался и обострил слух, уговаривая себя, что в горном лесу может ухать не только филин.
Конечно, это был филин: он заухал еще раз, а потом взлетел, хлопая крыльями. Однако заклинание позволило услышать кое‑что еще.
По другую сторону, в корчме, шептались люди. Люди часто разговаривают шепотом даже у себя дома и в собственных кроватях, но не сами с собой и не на несколько разных голосов. А у корчмаря, если верить Зехению, гостей не было, семью же он как раз отправил к теще. Из‑за Ленды Дебрен тут же подумал о прятавшейся в спальне любовнице. Только вот среди голосов не было женского, и долетали они не из спальни.
А доносились они вроде бы… из кладовой. Это объясняло сопровождающие звуки: чавканье, позвякивание стекла и олова, бульканье.
У него мелькнула мысль о прячущейся за двойной стенкой семье пазраилитов. Полный идиотизм. Но на шушуканье собиравшихся напасть разбойников это тоже не походило, а потому Дебрен не стал вылезать из‑под попоны, ограничившись тем, что усилил заклинание и посчитал долетавшие голоса.
Досчитал до трех мужских и – все‑таки – одного женского. Пятый принадлежал корчмарю. Когда они выходили из корчмы, невидимые с того места, где лежал магун, он на всякий случай вынул волшебную палочку. Оказалось, что нужды в этом не было.
Четверо удалились в сторону замка. Осторожно, молча, не пытаясь освещать себе дорогу. Корчмарь вернулся, старательно запер двери и пошел спать. Дебрен убрал палочку и тоже уснул.
Проснувшись, он у самого своего носа обнаружил меч – отнюдь не дешевый, не разбойничий. А владелец меча, хоть и ухитрялся передвигаться тихо, не имел ничего общего с теми, что шептались в кладовой.
– Истинная бритва, – признал Дебрен, косясь на горевшее в утренних лучах острие. – Благодарю, бриться я не буду. Можете убрать его, господин Беббельс.
– Господин оберподлюдчик, – поправил дылда. На этот раз за спиной у него не торчала рукоять второго меча, но заметно миролюбивей он от этого не стал. Частичное разоружение компенсировалось современной композитной кольчугой из переплетенной шелком и украшенной серебристыми кнопками стальной проволоки. Шлема и щита не было ни у него, ни при седле стоящего рядом с корчмой коня. Зато был медальон с волколачьей мордой, что в определенной степени объясняло отсутствие оных.
– Ах да. – Дебрен сел, а потом и встал, прикидываясь, будто не замечает следующего за ним все время меча. – Простите. Я не шибко понимаю, что этот титул означает, поэтому предпочитаю им не пользоваться. Был у меня один знакомый палач, который ужасно обижался, когда его в личной беседе кто‑нибудь называл "дорогой палач". Хотя своей профессией он в принципе гордился. Я до сих пор так и не знаю, что его больше обижало: "палач" или "дорогой", потому что как специалиста его оценивали по вполне разумным ценам. А вот одна проститутка… – Он глянул в хмурое лицо Беббельса и закончил быстрее, чем намеревался: – Ну, короче говоря, суть беседы может несколько расходиться с титулами, так что лучше…
– Лучше заткнись, – посоветовал обладатель волколачьего медальона. Совет был дельный, поэтому Дебрен замолчал. – И не прикидывайся дуриком. Лелонцев никто умными не считает, но ты чародей и несколько превышаешь общий уровень. Можешь сложить два и два.
– Только на пальцах, – полупромямлил‑полузевнул устраивающийся поудобнее Вильбанд. Потом протер глаза смоченным в росе колпаком и добродушно добавил: – Купился словно ребенок, и изволь: нанял меня. Это, я думаю, о чем‑то говорит, правда?
– А ты тоже заткнись, полулюдок, – холодно бросил Беббельс. – Я приехал не для того, чтобы лясы точить. Суть беседы, лелонец, никакой шутки с тобой не сыграет, потому что мы беседуем не как частные лица. Так что можешь смело именовать меня "господин оберподлюдчик" – если я что‑то спрашиваю, разумеется.
Дебрен кивнул и принялся сворачивать подстилку. Зехений со своей уже управился и сейчас, вероятно, завтракал. В окно корчмы долетали обрывки разговора и запах приправы к каше.
– Вы приехали помочь, господин Беббельс? – поинтересовался Вильбанд. Он поднялся на культи, сделал два маленьких неуверенных шажочка и быстро скользнул на свое место в тележке. – В самое время. Надо бы ее еще живой застать.
Беббельс сплюнул. Неудачно, на угол магуновой попоны Дебрен подумал о шести талерах выплаты и трех выигранных в спорах и запросто свернул попону вместе со слюной.
– Надо бы, – буркнул оберподлюдчик. – Но меня б с работы вытурили. А необходимо, чтобы службу нес соответствующий человек. Из‑за таких, как ты, особенно. – Он усмехнулся весьма неприятно. – Достаточно того, что нам в городские чародеи либерал попался. А если бы еще и подлюдчик…
– Оберподлюдчик, – поправил Вильбанд.
Явно побледневший Беббельс убрал меч, пожал плечами.
– Гниешь ты на своем кладбище и даже не знаешь, что в мире творится. Император уже осенью декрет подписал. Оберподлюдчеству конец. Те, у которых патент есть, должность сохраняют, но новых назначений не будет. – Он снова плюнул, на этот раз промахнувшись, в седло. Дебрен, чтобы не искушать судьбу, поднял седло с земли и положил мулу на спину. – Все к чертовой матери летит.
– По вашему мнению, – проворчал камнерез.
– Не дерзи. – Беббельс не напрягся. – Не то с тобой что‑нибудь скверное приключится. Тракт недалеко, загородный, так что ограничений в скорости нет. Кому‑нибудь может показаться, что ему какое‑то говно под копыта попало. Налетит галопом, растопчет. Будь внимательнее.
Дебрен подтянул подпругу, начал запрягать мула в бочкокат.
– Что вас, собственно, сюда привело? – спокойно спросил он.
– Вообще‑то не твое дело. Но на этот‑то вопрос я аккурат отвечу, потому как и тебе, возможно, предостережение сгодится. Здешний лесник мне доносит… ну, теперь‑то уж бывший лесник, потому что ведьма его с работы выгнала… впрочем, не в этом дело. Во всяком случае, лицо, заслуживающее доверия… Так вот он меня проинформировал, что вокруг замка мародеры крутятся.
– А ты теперь сельским драбом работаешь, Беббельс? – Вильбанд пришел в себя, в его голосе зазвучали даже вызывающие нотки. Дебрен, сделав вид, будто что‑то поправляет на креплении, присел за бочкокатом, поднес руку ближе к палочке. Он не солгал Беббельсу – он действительно не знал, что такое "оберподлюдчик". Но два к двум прибавлял без помощи пальцев и догадывался, в чем дело. Ежели догадки были верными, то при таком расстоянии только укрытие в виде бочкоката давало ему шанс достаточно быстро отреагировать – если Беббельс воспользуется мечом. Однако если он предпочтет кулак или башмак, то даже совместная работа бочки и палочки…
Оберподлюдчик предпочел слюну. Много слюны, которая, будучи профессионально использована, попала точно в правую ручку рычага, управляющего тележкой.
– Смотри, полулюд, – проворчал специалист по прицельным плевкам. – Твой дед был с моим дедом в его последнем бою, а ты вырубил прекрасное надгробие моему отцу. Но смотри. Потому что в подвале ратуши все еще стоят на полке "Размышления о сущности недолюдства и прочего хамелеонства", изданные в 1380 году. То есть задолго до войны, хоть уже и под редакцией Гита Дольфлера. А там черным по белому написано, как в полевых условиях чуждую форму узнать. В том числе и по размерам. В особо человекоподобных случаях авторы рекомендуют "правило шестой стопы".
– Вероятно, имелись в виду ноги, – пояснил Дебрен. – Потому что и копытных тоже по нему распознавали. Я слышал об этом. Ранневековый пережиток, хоть и верно все еще полезный в большинстве случаев. Потому что из чудовищ и нелюдей действительно мало кто на коня залезет. Но уже эльфы, к примеру…
– Шестая стопа – не ноги, – прервал его Беббельс. – Я говорю о единице измерения. Ну, вам‑то, лелонским лесным дикарям, это наверняка понятие чуждое. Вы все шагами измеряете, а если спросить, сколько стоп в лелонском шаге, не говоря уж о пальцах и линиях, то такой олух пасть раззявит и в промежности чесать начнет.
Дебрен пожал плечами и снова занялся мулом. Мнение о лелонцах было явно обидным, но уж никак не утаишь, что верленской техники и магии нет в мире равных. Во всяком случае, в том мире, что к западу от Нирги.
– Правило шестой стопы, – удовлетворенно продолжил Беббельс, – гласит, что кто ростом равняется шести стопам, тот по закону причисляется к полноценным людям. Однозначно. Естественно, речь идет не о детях. У тех, кто шестистопный рост превышает, Гит Дольфлер и его соратники рекомендуют проверить форму ушей. Не треугольные ли они, не эльфьи ли. Рост в неполных пять стоп ставит под сомнение принадлежность объекта к роду человеческому, однако это не относится к женщинам и изнеженным женоподобным личностям. Применительно же к жертвам погромов авторы "Размышлений" советуют проявлять сдержанность и рассудительность. А ты как художник подпадаешь под категорию изнеженных.
– Он? – удивился Дебрен. – Камнерез‑то? Мало какой рыцарь не позавидует его мускулатуре.
– Скажешь тоже – рыцарь, – пожал плечами Беббельс. – Половина из них – неподвижные ожиревшие колоды. Чтобы не ходить далеко: Крутц, светлой памяти граф Допшпик. Знаете, как он с той сукой, своей ведьмой, познакомился? Отправился на шахту Римелей – вброт прихватить, потому что стоило ему латы надеть, так он никаким манером не мог самостоятельно на коня забраться, хотя уже тогда голодранцем был и латы носил тонюсенькие, больше напоказ, чем для боя. Впрочем, мы о тебе собирались говорить, полулюд. – Он тихонько толкнул ногой тележку Вильбанда. – Если ты из своей смехотворной колымаги вылезешь, то, даже на культи встав, четырех стоп не наберешь. А это уже под такую недолюдность подпадает, что авторы "Размышлений" однозначно запрещают дальнейшую проверку. "Урода, – пишут они, – как можно скорее издали порази, лучше всего сбоку или пращей, ибо собачку самострела легко можно магией загвоздить. И лишь потом подойди, холодным оружием дело докончи, а труп обильно священной водой полей либо проткни осиновым колом". Не скажу, что эти методы продолжают применять, во всяком случае, у нас, в свободном мире, но случайно знаю, что "Размышления" официально из специальной литературы не вычеркнули. Как‑то удержались – вероятно, потому, что их во времена Второй Империи издали. Так что по старому знакомству упреждаю: думай, с кем и о чем говоришь. Потому что если ты язвительным языком еще хоть чуть больше гному уподобишься, то какой‑нибудь традиционалист тебя издали поразит и колом наградит, причем все будет в согласии с законом.
Вильбанд какое‑то время молчал.
– То, что я тебе тогда сказал, – проговорил он наконец, – не очень‑то устарело. Так что не силься напугать. И держи ноги подальше от моего самодвига. Я инструменты вожу. Еще, глядишь, какой‑нибудь молот тебе туфли подпортит.
Беббельс, к немалому удивлению Дебрена, и на этот раз не зарубил калеку. Даже усмехнулся.
– Я найду тех, что вокруг замка крутятся, – пообещал он. – Знаю, кто это. Индюками их кличут, потому что они с кражи благородной птицы начинали. Особо далеко, по правде сказать, не зашли, но не из‑за трусости. На счету у них трупы есть, даже бабы.
– Бабы? – поднял брови Дебрен.
– Семейная фирма. Два брата, сестра и свояк. Этот в замке служил, так что они запросто могли бы внутрь проникнуть. Однако не проникли. Интересно, правда?
– Вы о чем, господин оберподлюдчик?
– О том, что это недурной случай, этакий покинутый замок. А покинули его, следует тебе знать, в панике. Ведьма метала заклятия куда попало, не минуя и собственную прислугу. По женщинам и детям тоже. Неудивительно, что слуги удрали в чем были, бросив все имущество, даже собственное. И что делают Индюки? Крутятся, вынюхивают. А из деревни, что под горой, мальчонок исчез. Известный тем, что лазил через забор и яблоки в приходском саду с самых высоких яблонь воровал. Белкой его прозвали, потому как мало того, что он подобно этим зверюгам по веткам ползал, так еще и рыжим был.
– Выдумаете…
– Я не думаю, лелонец. Я знаю. Полез говнюк в замок, и там его что‑то прибило. Так что не крути. Я найду свидетеля, выпытаю как следует… и приеду. Если ни ведьмы, ни ее трупа не обнаружу… – Теперь огромная ручища тоже не двинулась за спину к рукояти меча, но движение большого пальца, потирающего волколачью морду, было, пожалуй, еще более многозначительным. – Только это я и хотел тебе сказать. Чтобы тебе в голову не пришла какая‑нибудь глупая мыслишка, если вдруг окажется, что баба выжила. В той или иной форме существования. Не жду, что ты ее умертвлять начнешь, но если задумаешь помогать…
Беббельс отвернулся, тихо свистнул. Его конь, буланый, в кожаной полупопоне, тут же примчался. Оберподлюдчик, не пользуясь стременем, запрыгнул в седло и уехал, не попрощавшись.
– У нас, – тихо сказал Дебрен, – когда‑то в таких бросали камнями. Я никогда не понимал почему.
– В Лелонии есть подлюдчики?
– Немного другие. И мы их иначе называем.
– А как?
– Бесярами.
– Дескать… побеседовать любят? Ну конечно, они ж лелонцы.
– Нет. От слова "бесы". Они бесов убивают, понимаешь?
Вначале была табличка на столбе: "Дорога частная. Не ходить. Трубить в рог и ждать разрешения". Они молча проехали мимо. Следующий столб уже так просто не проигнорировали. Во‑первых, потому что он был вкопан в том месте, где дорога шла сравнительно ровно, и после крутого подъема кони – а в данном случае руки Вильбанда – могли передохнуть. Во‑вторых, потому что вместо таблички на столбе красовался повешенный. На шее висела доска с надписью "Понюха и не трубиха". Останки – обглоданные, мужские и, судя по одежде, плебейские.
– Интересно, – проворчал Вильбанд. – Язык маримальский. Если сюда забредает чужеземец, то, как правило, марималец. А поскольку языки похожи – значит и владеющий староречью надпись прочитает.
– Внизу было по‑верленски.
– Потому что мы народ культурный и цивилизованный. Верленец запретов слушается. – Камнерез отер лицо рукавом куртки, перекинутой через бедро. Рукав промок мгновенно, но лицо от этого менее влажным не стало. – Сюда доберется либо чужак, либо чиновник. А они языки знают. Фу, ну и жара!
Зехений достал стакан, подставил под отверстие в клапане бочки. Бульканье разлилось в ушах Дебрена приятной музыкой. Подъем не утомил его даже и вполовину так, как Вильбанда, но и он устал. Мул, в котором все чаще проявлялась ослиная часть натуры, тащил бочку только тогда, когда чародей тянул его за узду.
– Я тоже напился бы, – опередил его камнерез.
– В замке есть родник, – сообщил Зехений. – Хотя, правду сказать, пить из него я не рекомендую, он, знаете ли, порой вожделение усиливает. Один из предков фонт Допшпиков именно этим оправдывался перед княжеским судом, когда его на насиловании прихватили. Правда, в конце концов он в башню все же угодил, но не за изнасилование, а за то, что от родителей порченной девки сбежал, имущество продал, а налог не уплатил. Однако, коли суд его аргументацию учел, значит, что‑то должно было быть. Тем более что и граф Крутц тоже не прочь был здоровую девку…
– Пить хочется, – прервал его Вильбанд. – Уже сейчас.
– Сочувствую. Я знаю, что такое тащить груз в жаркий день по скверной дороге. Это ж мой хлеб насущный. Я лучше тебя это знаю, потому что мне не положено даже рукава рясы подвернуть.
Вильбанд уже у корчмы сбросил рубашку и заменил ее накинутой на нагой торс жилеткой. Дебрен подумал, не шокирует ли такая оголенность духовную особу, но, видимо, годы, проведенные на Востоке, притупили махрусианскую впечатлительность Зехения. Кроме того, они были одни в лесу, а цех каменотесов даже в предельно консервативной Лелонии отвоевал себе право работать в одних только штанах. Кроме того, закинутая за спину рубашка прикрывала русалку и ее обнаженную грудь.
– Я бы тоже напился, – поддержал его Дебрен. – Уж коли мы тащим эту чертовщину наверх, то ты мог бы…
– Чертовщину? Да знаешь ли ты, сколько трудов потребовалось, чтобы заполучить эту воду? И до родника бочку дотащить вручную, потому как я такой обет дал: освятить ее в как можно большем количестве церквей, и отстоять очередь к епископу на благословение, и оплатить магический порошок, который воду охлаждает… Я уже говорил: сплошные расходы и ни денария прибыли – ровно денарий на стакан!
– Прости, я не о содержимом, а о самой этой чер… о бочке.
– Значит, еще хуже, ибо бочку сию сам Отец Отцов соизволил письменно благословить. – Дебрен замолчал. – Не поймите меня неверно. Я благодать людям несу и с нуждающимися последним куском хлеба поделюсь. Но вам этот священный напиток дать не могу. Даже если б вы по денарию за стакан платили, не…
– А если по два? – прервал его Вильбанд. Монах замялся.
– Ну… не знаю. В принципе… За два я мог бы…
– Погоди‑ка. – У Дебрена в жизни бывали периоды, когда приходилось тянуть на денарий в день, а поскольку это означало полфунта хлеба, то есть грань голода, он научился ценить самую малую из медных монет. – Чего‑то я не понимаю. Если чужим людям ты раздаешь напиток даром, то есть по денарию за стакан, то почему мы, твои спутники, должны…
– Ничего ты не понял, – тяжело вздохнул Зехений. – Бесплатно‑то я раздаю алчущим, то есть тем, которым не следует в данный момент телесные утехи назначать: девицам, не состоящим в браке, проституткам и так далее. Противоположную категорию составляют искатели утех. К таковым относятся супруги взятых в жены особ, кои общаются в собственном ложе, не имея, однако же, в виду зачатия. Эти даже капли от меня не получат, хоть бы бриллиантами платить пожелали.
– Я не женат, – заметил Дебрен, – то есть холост, Вильбанд… – Он осекся, но коли уж начал, следовало закончить. – Вильбанд, вероятно, тоже. Из сказанного следует, что нам полагается нормальная ставка. Правда?
– Неправда, – вывел его из заблуждения монах. – Моя задача как миссионера – планирование семьи. То есть забота о том, чтобы прежде всего образовалась семья, коя бы затем счастливо и обильно приумножалась. Как известно, девушки, совокупляющиеся до свадьбы, становятся матерями‑одиночками. Чаще всего. Либо ограничиваются самое большее одним, ну, в крайнем случае тремя незаконнорожденными. Если, впрочем, ограничиваются, ибо они суть женщины, совершенно потерявшие моральный облик и по уши погрязшие в грехе, к тому же пользуются противозачаточными – обычно не действующими – средствами и не брезгуют абортами. Это чудовищное транжирство. Женщины должны рожать не меньше дюжины раз, хотя лучше бы – две дюжины. Конечно, большинство детишек умирают, прежде чем доживут до соответствующего возраста и на что‑нибудь обществу сгодятся, но даже тех, которые выживают, остается много. И для этого Бог придумал родителя, сиречь мужа, коий всю эту ораву кормит. Таков был замысел Господень, и те, кто становится поперек, не могут рассчитывать на поддержку Церкви. А конкретно, – докончил он, – на воду по денарию за стакан.
– Не понимаю, о чем ты говоришь, – солгал Дебрен.
– Понимаешь‑понимаешь. Я видел, как ты на тех девок в "Шелковой портянке" поглядывал. Только потому на второй‑то этаж не помчался, что временно у тебя, как говорится, шиш в кармане, да вошь на аркане…
– Не только, – проворчал чароходец.
– Это ты о вши? Или, может, влюбился? – Ответа не последовало. Злой на себя и на других Дебрен отрезал от седла кусок веревки; стал привязывать к петле у бочки. – Так‑так… Попал, значит. Ну, теперь‑то уж о воде даже и думать не моги. Есть девка, есть мужик, у которого при виде ее ножки трясутся, а семья и дети где? Нету их. Потому что господину волшебнику сподручнее по экзотическим королевствам мотаться, радостями неженатого человека наслаждаться. А если тоска и мужицкие потребности прижмут, то бордельными шлюхами их подлечивать. Ну а коли денег не хватит, так зехениевой водой. – Дебрен молча проверил узел и подошел к тележке с другим концом веревки. – Что, может, скажешь, она не захотела иметь дело с таким вертопрахом? Дешевый фокус. Надо было завоевать солидное положение. У тебя неплохая профессия в руках, мог бы где‑нибудь осесть, открыть мастерскую, поставить дом… Если же тебя тянет к более своеобразной любви, к таким утехам, как, к примеру, у Кожаной Аммы, – монах украдкой усмехнулся, – иди к гусятницам… – Чародей одарил его мрачным, как ночь, взглядом, но и на этот раз не раскрыл рта. – Ну что, попал? Ну да ладно… Во всяком случае, борделей хватает. Как и в любом городишке есть свой чародей, так и свой дом утех найдется. Поэтому не изобретай телегу, а делай то, что все. Женись, ребятишек наплоди, жену люби, а если скука одолеет, украдкой к Амме иди и попроси ее кожу на серенькое платьице сменить, а хлыст на оливковую ветвь…
– Что ты там привязываешь к самопыху? – перебил Вильбанд. Дебрен, стоявший перед ним с веревкой в руке, замер. – Обойдемся. Скажи лучше этому вруну, чтобы напиться дал.
– Вруну?! – возмутился монах. – Ты хочешь сказать, что я сам пью, а вам не даю?
– К палке, что ли? – Дебрен отдернул руку от шеста в форме руны "Т", беспомощно огляделся. – Но тут больше не к чему…
– Я пью, потому что мне нужно доказывать, когда меня спрашивают, не вредит ли эта вода, – раздраженно пояснил Зехений. – Не моя вина, что ученые объяснения до тупых голов не доходят, и каждый второй хитро спрашивает, пробовал ли я сам. Поэтому каждый раз за трапезой я эту дрянь пью, хоть предпочитаю пиво и вино, как всякий цивилизованный человек.
– Не к палке, а к движителю, – фыркнул на магуна Вильбанд. – Палкой‑то гусятницы волков от гусей отгоняют, когда миленок на стороне гуляет. А это – движитель. Приводной рычаг, заменяющий силу рук…
– Оставьте в покое гусятницу, – не выдержал Дебрен и поднялся на ноги, тыча в безногого концом веревки, – которая всего‑то один раз в жизни в позаимствованное платьице переоделась… Она такая же гусятница, как я…
Договорить он не успел. Во‑первых, потому что все трое, включая мула, с интересом поглядывали на него, явно ожидая завершения фразы. Но в основном из‑за Ленды, которая не подпадала ни под какие сравнения, со дня на день и из ночи в ночь становясь в его мыслях все более уникальной.
– Да‑а‑а, – прервал молчание явно довольный Зехений. – Воды‑то ты у меня не получишь, дружок. Потому что вижу, ты уже дозрел. Еще неделька поста вдали от кружек и борделей, и пелена у тебя с глаз спадет. И если ты сразу же к ней не помчишься, то хотя бы напьешься.
Вильбанд – может, потому, что смотрел снизу и не мог прикинуться, будто разглядывает собственные несуществующие туфли, – неожиданно сам протянул руку к брошенной веревке.
– А хрен с ним, бабы не смотрят, – пошутил он, быстро и ловко затягивая узел на жерди, громко именуемой движителем. – Стыдиться некого, а заедем быстрее. Но напиться‑то я б напился.
Дебрен уловил его взгляд – чуть игривый, немного завистливый, но в основном, пожалуй, сочувственный. У парня были плечи как у Збрхла и по меньшей мере один молот, при виде которого у обожающего тяжелое оружие ротмистра загорелись бы глаза. Но Вильбанд был артистом, художником, скульптором, создавал русалок покрасивее настоящих и умел заметить то, чего не заметили бы простые смертные.
У них было много общего: Дебрен тоже не любил, когда его жалели. Хотя надо было бы поблагодарить, пусть даже подобием улыбки, он быстро отвернулся и пошел втолковывать мулу, что сразу за поворотом будет конюшня, а самотолкач Вильбанда почти ничего не весит. И уже собрался возвращаться, когда Зехений сказал:
– Прости, парень, но в твоем случае это все равно что вылить воду в грязь. От тебя уж ни одной девице никакого проку.
– Ему уже три месяца.
Дебрен молчал, изучая взглядом то скальную стену слева, то лес справа. Стена незаметно переходила в уже совершенно отвесную стену замка. Склон, поросший лесом, не был столь крутым, но если кому‑нибудь вздумалось бы вдруг спускать из‑за крепостных зубцов камни, то половина пролетела бы с четверть мили. Половина тех, на кого камни спускались, – тоже.
Скверно: в случае нападения из всей их четверки – включая мула, – пожалуй, он один мог бы выжить.
– Ну, может, два с довеском, – не сдавался Вильбанд. – Я знаю, потому что как‑то имел дело с одним теммозанцем, прикупившим себе место на нашем кладбище. Богач был, ухитрился как‑то это дельце провернуть, но хоронить его должны были в северном углу, где пока что могил нет. Поэтому он долго пролежал. Кустов там много, заслоняют.
– Националисты не сразу, но все‑таки нашли, выкопали и осквернили? ‑догадался Зехений. – Ничего не скажу, неприятный обычай. С другой стороны, трудно молодым объяснить, что времена изменились и если язычник свою веру не распространяет, мирно живет, налоги платит и в принципе никому дорогу не перебегает, то ему, как и собаке, похороны полагаются и покой после смерти. Однако все же политика султана, даже самого миролюбивого…
– Не националисты, – прервал его Вильбанд. – Хотя, конечно, религия тут тоже была замешена. Понимаете, у теммозанцев существует обычай, согласно которому, когда тело уже в яму опустят, все присутствующие должны как можно скорее убежать. Иначе тот, кто сбежит последним, якобы первым к умершему присоединится.
– Тьфу, срам какой…
Что‑то мелькнуло между тронутыми временами зубцами стены. Дебрен вытащил палочку. Птица. Кажется, ворон – во всяком случае, какая‑то черная и противная. Неизвестно почему ассоциирующаяся с кладбищем.
Впрочем, известно, конечно, почему.
– Могильщик, увидев убегающих, подумал, что язычник обратился в упыря. И от страха вначале упился, потому что нет ничего хуже такого дьявола на кладбище, а когда протрезвел, забыл, что надо пойти и могилу засыпать. Теммозанцы именно так поступают: когда родственники разбегутся, приходят посторонние и предают труп земле. Ну а он сразу‑то не предал, и точно через три месяца…
Птиц было больше – откуда‑то из‑за наружной башни долетело карканье. Потом – еще. Вроде бы немного, но для лета многовато. Дебрен пошел медленнее, уже не тянул мула за узду, а шагал рядом, время от времени сканируя окружение. Магии он не улавливал, но это ни о чем не говорило. Если свершилась метаморфоза, то возникшее в ее результате "нечто", вероятно, сейчас скрывается в подземельях. Замковых – что тоже немаловажно. Замок был старый, возведенный еще в те времена, когда катапульта ценилась дорого, а чародеи – дешево. Поэтому подобрали соответствующий, выдерживающий магическую атаку материал. Ну и наконец, не надо забывать, что Курделия была ведьмой. А ведьмы умеют маскироваться.
– Мы тут о глупостях болтаем, а дело‑то серьезное. Дебрен, я к тебе обращаюсь! – Магун остановился, поглядел на Вильбанда. – Трехмесячный висельник. Тебя это не удивляет?
– Верленцы известны своей жестокостью, – покачал головой Зехений. – А поскольку войны сейчас нет, да и с преступниками сложности, то таким вот образом они удовлетворяют врожденную потребность в…
– Он не о том, что висяка не снимают, – буркнул Дебрен. – А о том, почему вешали. И кого.
– Так ведь написано же, что пошел по дороге. Чужак, вот его и прикончили. На войне наших парней убивали только за то, что они собственную свинью съедали.
– Из надписи следует, – не обратил внимания на издевку Вильбанд, – что его так покарали за хождение по дороге. Верден – государство правовое. На законах зиждется. Если здесь кого‑то наказывают, то в согласии с соответствующими параграфами. А за хождение по чужой дороге не вешают. Хоть и по платной.
– У нас никого даже батогами не наказывают, – пожал плечами Зехений. – Уж какая наша Лелония есть, такая и есть, но терпимость у нас всегда крепко держалась.
– Да и фурострад у вас три мили, – съязвил каменотес. – А ваши дороги знамениты тем, что сами, без содействия армии, вражеские нападения удерживают. Давайте не будем считаться, у кого что хуже.
– Верно, – поддержал Дебрен. – Поговорим лучше об этом бедняге. Похоже, его уже после смерти графини повесили. Странно. Насколько я понимаю Беббельса, тот, кто живым из замка выберется, обратно, пожалуй, уже не вернется. Насколько я понял Удебольда, один он замок наследует, и никто, кроме него, вокруг наследства не бродит. Насколько я понял Морбугера, чиновники обходят Допшпик стороной. Вывод один: не понимаю я, кто и как бедолагу повесил. Причем именно так.
– То есть ногами вниз, что ли? – Зехений бросил на калеку холодный взгляд. – Не по‑верленски, значит. Во время оккупации вешали наоборот. Чтобы жертва дольше мучилась.
– Я имел в виду безлюдье, – пояснил Дебрен.
– Где с помощью наказания одних других не перевоспитывают? – догадался монах. – Вот я и говорю, у какого‑то тутошнего цивилизатора врожденный цинизм прорезался.
– Дело вовсе не в жестокости, – проворчал Вильбанд. Лицо у него было красное, но трудно сказать, от стыда ли за земляков. С того момента, как из‑за деревьев показались стены замка, мул нервно стриг ушами и шел без всякого желания, поэтому, чтобы хоть как‑то помочь Дебрену, тянувшему мула за узду, камнерез снова пустил в ход рычаг‑движитель. Иногда даже не бочка тащила его, а он подталкивал бочку.
– Никого из нас еще на свете не было, – быстро сказал Дебрен. – Нет смысла…
– Память, обычаи и речь – вот что такое нация, – прервал его монах. – Поэтому не говори, что пора забыть: это на одну треть то же самое, что и попытка склонить к предательству. Тем более сейчас, когда Лелония к свету тянется. Таких, как ты, умников все больше плодится, почти каждый языки изучает и поглядывает, как бы хорошую работу где‑нибудь за Родой отхватить. Вот и прикинь: если речь родная – это третья часть того, что тебя на родине удерживает, то, хорошо владея одной шестой, ты именно настолько чужим становишься. Это бы еще ничего, но помни, что половину своих западных традиций мы уже тоже на восточные поменяли. А это даже две шестых. Так что если ты хотя бы половину памяти в угол закинешь…
– Это из практических соображений, – тихо проговорил Вильбанд. Оба удивленно взглянули на него. – За ноги вешать. Во‑первых, проволоки меньше требовалось, потому что ноги в щиколотках тоньше, чем шея. А проволока, известно, материал стратегический, на кольчуги нужна, на чаропроводы, осадные машины… Во‑вторых, так вешали только вдоль дорог и только партизан, из тех, что обозы грабили. Намерения были благие: друзей висельников подвигнуть на спасение и тут же в ловушку заманить. Известно: спасать повешенного за горло никто не придет, потому что раз‑два – и он уже труп. А у которого голова вниз… Ты прав, брат Зехений: помнить надо. Но не только для того, чтобы внукам дедовыми провинностями в глаза тыкать. Просто такое историческое знание бывает на практике полезно. Беббельс, к примеру, из дедовских писем проволочную методу почерпнул. Дед его в "СиСе" служил – "Стережем и Сокрушаем", то есть стеречь Императора, а врагов его сокрушать и проволоку против лесных людей использовать. Внук же по лесам шурует и преследует – только не людей, а чудовищ. А поскольку некоторые чудовища стадами живут и придерживаются стадной взаимовыручки, как партизаны…
– Тьфу, – сплюнул монах. – Никогда не испытывал особой нежности к этим рубакам, бесярам, подлюдчикам или как он их называл. Но наши, лелонские, по крайней мере проволокой себе не помогают.
– Может, потому‑то у вас столько чудищ по лесам шатается. Ну а что касается Беббельса… Одно точно: этот висяк не его работа. Как‑то раз он в кабаке похвалялся, что проволочная петля – его фирменный знак. И при этом сокрушался, что из‑за этой традиции здорово переплачивать приходится. Потому что когда‑то вполне достаточно было простой веревки, ну, хотя бы для упаковки останков, которые он везет, чтобы награду получить, теперь же приходится дорогостоящую проволоку применять. А все из‑за того, что когда он однажды высыса повязал, так конкуренты стали шептаться: мол, старик Беббельс размяк, жалостливый стал, не иначе, мол, какая‑то нимфа рядышком с ним пристроилась и отсюда, дескать, пошло его сочувствие к нелюдям… Ну, короче говоря, в кровь ему эта проволока уже вошла. Значит, не он этого вешал.
– А почему бы…
Дебрен не договорил. Мул тащился до безобразия медленно, однако в конце концов они миновали внешнюю башню и вышли на финишную прямую, заканчивающуюся небольшой террасой перед воротами. Места здесь было чуть больше – вероятно, строитель имел в виду разворачивающиеся упряжки, и одно стало ясным сразу: человек, висящий в кроне карликового бука, свалился туда не со стены. Но откуда‑то все же свалился. Скорее всего свысока, судя по состоянию дерева. Вначале сопротивление кроны задержало разогнавшееся тело, оно переломило около двух локтей нижней части ветвей и завязло в образовавшихся клещах вместе с таким количеством поломанных ветвей, которого хватило бы на большое аистиное гнездо. Сейчас труп лежал навзничь, истыканный ветками и листьями не хуже ежа, а тем, что он так сильно бросался в глаза, был обязан исключительно воронам – небольшой стае, активно обдирающей с веток и костей свежее красное мясо.
– Возвращаемся! – Зехений осенил себя кольцом от пупка до лба. – Сила нечистая! Дьявольски могучая!
Вильбанд, держа левую руку вдоль туловища, правую протянул назад к стояку с молотами. Дебрен быстро просканировал окружение.
– Скорее всего онагер, – буркнул он.
– Возвращаемся, – настаивал монах. – Гляди, как расщепил дерево! Это чары. Могучие. Здесь нужен Беббельс.
– Его из машины запустили. По расщепленному дереву видно. Чародей сделал бы это иначе. Мух топором не убивают. Нет, можно, конечно, – но зачем? Нет, брат. Это онагер и не что иное. Вероятно, кто‑то хотел легко и незаметно освободиться от трупа, но плохо машину нацелил.
– Поспорим? – Зехений не был убежден, но, пожалуй, потому и хотел поспорить: преодолеть сомнения. Такой вывод Дебрен сделал, учитывая размер предложенной ставки. – На… три гроша.
Дебрен подал ему пятерню. Разбил. Потом сунул в руку узду.
А потом двинулся по дороге шириной в две телеги. Пытался определить угол между надвратной башней и расщепленным буком. Искал объяснения. Увиденное заинтересовало его настолько, что присутствие Вильбанда он почувствовал только по удару по бедру. Не очень нежному, но о какой нежности может идти речь, если человек едет на самотяге, или как там его, и пытается хлопнуть спутника рукой. Усиленной могучим молотом.
– Железная решетка. На жаргоне – борона, – буркнул Вильбанд. – Гляди.
Чума и мор! Ничего другого он все время и не делал. Искал между зубцами стены бледное лицо мертвой карлицы и даже не подумал, что ворота могут быть открыты, а та баба, которую он высматривал, могла запросто пробежать на своих коротких ножках эти несколько шагов и, не сгибаясь, одним ударом челюстей отхватить ему…
Он вздрогнул. Ерунда какая‑то. Это же не стрыга, у которой пасть вроде стального капкана на медведя. Да скорее всего и стрыга предпочла бы горло, а не…
– Лучше отступим к Зехению, – сказал он тихо, приближаясь к наружному краю дороги.
Идти туда и смотреть куда бы то ни было, кроме как под ноги, было не очень умно – не приведи Боже, споткнешься, перекувыркнешься и полетишь по камням не меньше пяти саженей, – но зато, максимально удалившись от стены, он мог глубже заглянуть в мрачную пропасть ворот. А в случае чего было время отреагировать.
К счастью, реагировать не пришлось – даже когда они с Вильбандом оказались точно напротив узкого въезда и поверх светлой шевелюры камнереза он увидел часть двора.
Пусто. Никакого движения. Масса разбросанной по земле соломы, но солома в сельских замках не редкость. Беспокойство вызывал только какой‑то грязный женский башмак. В замках, даже тех, что получше, не слишком усердствовали с уборкой, но мусор, хоть порой и валялся по углам целыми грудами, был действительно мусором. Это же импортированное из Дефоля сабо никак нельзя было назвать мусором. Башмак по‑прежнему поблескивал большой, а значит, ценной застежкой.
– Тебе следовало бы вернуться, – сказал Дебрен.
– Я с дюжины сажен в ствол дерева попадаю. – Вильбанд подбросил в руке один из молотов поменьше. – Постерегу твою задницу.
Дебрен не возражал. Рядом с мулом отнюдь не было безопасней. Он повернулся и, перемещаясь то влево, то вправо, начал осматривать видимые из‑за листвы части трупа. Голову задирать не приходилось, но все равно было нелегко. Чего не заслоняли поломанные ветки, то время от времени скрывалось под тьмой вороньих спин. Пришлось пройти до конца маневренной площадки, к краю очень неприятного обрыва высотой в несколько этажей. Лишь там он смог до конца сложить мозаику.
– Похоже на то, что…
Он поставил диагноз, одновременно поворачиваясь, и поэтому не договорил. Вильбанд вполне разумно остановился у выхода из ворот, откуда мог забрасывать молотами нападающую со двора упырицу и – в крайнем случае – того, кто метал бы снаряды из‑за зубцов. Однако дорога была узкая, и даже сейчас, максимально удалившись от стены, он не мог охватить взглядом весь южный участокдвора. Башня, оседлавшая ворота, на несколько шагов выступала за линию фасада, и ни Дербен, ни Вильбанд не имели возможности заглянуть в излом стены с ее западной стороны.
А именно там, в самом углу, было то, что чародей пытался высмотреть с самого начала: высунувшаяся между зубцами голова человека. А также плечи и свисающие наружу руки, свидетельствующие о том, что перегнувшийся через стену мужчина не свалился под тяжестью собственного тела. Ноги совершенно не имели ничего общего с его полустоячим положением, хотя, если смотреть со двора, он выглядел типичной жертвой более чем веселого ужина, выдающей содержимое переполненного желудка в охранный ров.
Человек наверняка висел там достаточно долго, чтобы исторгнуть из себя ужин – цвет потеков на стене позволял говорить о нескольких клепсидрах, – однако то, что вылилось, отнюдь не было смесью каши, мяса и вина.
Из несчастного истекло – через рот, нос и уши – явно несколько кубков крови. Возможно, даже вся кровь, содержащаяся в нем, и уж наверняка – больше половины. Бурый потек на стене доходил почти до самой земли. Так же далеко – тоже почти до земли – свисала прижатая телом узловатая веревка.
– Отрава? – Было очень тихо, поэтому Дебрен прекрасно слышал и скрип тележки, и удивительно спокойный голос ее пассажира. – Я однажды видел аптекаря, которого совместно с любовником отравила молодая жена. Дышать‑то ей было чем, а вот думать – не очень, ну и переборщила. У бедняги такое кровотечение случилось, что из него еще на кладбище текло. Правда, его не совсем еще мертвого к нам привезли, иначе чего бы ради эпидемиологу пугаться: мол, не зараза ли это какая‑нибудь кровоточащая. – Он подъехал ближе к Дебрену. – Как по‑твоему, что здесь произошло?
– Не знаю, но что‑то странное, – буркнул магун. Подошел к стене, поднял руку, дотянулся до конца подтека.
– А я, пожалуй, знаю, – похвалился камнерез. – Достаточно сопоставить факты. Что мы имеем? Замок. В каждом замке есть подвалы, а в них винные погреба. Выходит, неудивительно, что всяческие извращенцы туда наведываются. Хозяев нет, никто не стережет, приходи и пей. Ну и пили так, что одному привиделось, будто он птица, и, кретин, с башни захотел сигануть.
– А это? – Дебрен растер пальцами кровяной сгусток.
– Может, у него печень лопнула? Ты когда‑нибудь видел печень алкоголика, Дебрен? А я видел. Если у тебя мастерская на кладбище, то можно. Эй, не лижи этого!
Чародей обеспокоенно улыбнулся, вытер руки о брюки.
– Реагентов у меня при себе нет, да и времени тоже, – пояснил он. – А это на вкус больше всего…
– Любишь кровь? – наигранно равнодушно спросил Вильбанд. – Ничего не скажу, я тоже любитель кровяной колбасы, особенно жареной, да с луком… А твоя Думайка конкретно где лежит? Случайно, не в тех ли горах, по другую сторону которых Восьмиград расположен?
– Именно. Но не волнуйся. Я не вампир. Тут, – он глянул на второе кровавое пятно, заканчивающееся бледным лицом с вытаращенными остекленевшими глазами, – печень ни при чем. Я думаю, что‑то действительно было в вине. Чародейки любят магию через пищевод вводить. По правде, это самый экономичный метод. И незаметный, если знаешь, что делаешь. Капелька нейтрализатора вкуса – и даже отличный дегустатор… Однако нейтрализаторы‑то на магии основываются: а значит, их легко обнаружить, если сам в магии разумеешь. А здесь, – он поднял палец, – магией и не пахнет.
– Зачем же магия? – пожал плечами Вильбанд. – Такой вконец морально опустившийся человек выпьет все, что в бочке найдет, даже если на ней написано "Смазка для осей".
– Возможно, – согласился магун. – Но даже если ты прав, и это обыкновенные пьянчуги, воспользовавшиеся дармовщиной, то убило их что‑то странное. Это, – он поднял палец, – наверняка не печень. Да и не мог самоубийца так далеко с башни прыгнуть. Ну, разве с разбега… Только ему негде было разбежаться. Во‑первых, потому что галерея для лучников идет не поперек, а вдоль стены, во‑вторых, потому, что зубцы высокие и в‑третьих, потому, что невозможно бегать со спущенными штанами.
– Не понял.
– И кальсонами, – добавил Дебрен. – Головой не поручусь, потому что видно плохо и его там вороны поклевали, но у него, пожалуй, была дьявольская кишка на срам натянута.
Он опасался, что камнерез не поймет. Восток не Восток, но о некоторых вещах не писали даже здесь. Конечно, посетителям борделей и дешевых кабаков не было нужды читать бульварные листки, чтобы узнать, что такое дьявольская кишка. Но Вильбанд никак не походил на завсегдатая таких заведений. Он был молод. Если рано потерял ноги, то, возможно даже, вообще никогда…
К счастью, Вильбанд понял. И покраснел.
– Ты хочешь сказать… – Он с трудом сглотнул.
– Что Отец Отцов был прав, – голос Зехения долетел до них из‑за угла башни так неожиданно, что оба чуть не подпрыгнули, – предупреждая, что единственное безопасное занятие любовью есть то, коему предаются супруги и кое направлено на… на зачатие. – Монах вышел из‑за угла, вооруженный нательным колесом о пяти спицах и стаканом с освященной водой. Из‑за отсутствия третьей руки мула он не прихватил. – Ха, я знал, был смысл лезть в гору. Хотя бы из‑за той статьи, которую я направил в "Миссионерский журнал". Ее наверняка опубликуют, причем в ближайшем номере. Человек редко сталкивается со столь явным следом божественного вмешательства. А тут, пожалуйста, стоило ему натянуть на срам эту дрянь, и такое с ним случилось, что он дерево собою раздолбал. Соблазнитель Кассамнога теперь сожрет свои мерзопакостные записки, если у него есть хоть капля совести. "Наибезопаснейшее занятие любовью", ничего себе! Вот, – он указал на дерево, – как кончают дурни, которые свою мужественность с колбасой путают и вместо девицы в бараньи кишки засовывают. Именно как колбасу. Воронами поедаемую.
Дебрен, не ответив, прошел мимо него, остановился у выхода из ворот. Главных створок не было: кто‑то снял их с петель и вывез. Решетку, которую опускают из брюха башни, почему‑то не вырвали. Довольно странно – вещь ценная, целиком металлическая, да к тому же сравнительно некрупная, так что запросто могла быть обращена в наличные, хотя бы для того, чтобы после небольшой переделки охранять двор богатого дома.
Дебрен присел, предварительно убедившись, что над ним не висят выступающие из свода ржавые острия. Решетку подняли едва на две трети, значит, сейчас она держится на веревках, но осторожность не помешает.
То, что входные отверстия для железного острия он прощупал каким‑то прутиком, а не рукой, было уже не осторожностью. Просто он терпеть не мог червей.
– Наверное, они любят влажность? – сказал он полувопросительно. Вильбанд кивнул. – И, наверное, под камнями живут?
– Собираешься нас потихоньку ко всякому паскудству приучать? – заинтересовался Зехений. – Потому как там, в замке… Ну так ты, думаю, теряешь время. Вильбанд с трупами, я бы сказал, запанибрата через стенку живет, а я, прежде чем сюда с миссией попал, много чего в жизни повидал. Как говорится, не из одной лохани щей хлебал. По правде сказать, и югонских. В той печи приготовленных, в которой они не хлеб, а людей пекут. С кулинарными намерениями. Так что всякой мелочью нас не…
– Миссия? – удивился Вильбанд. – Здесь, в Униргерии? Ты что, умом тронулся? Мы что, по‑твоему, голышом бегаем с костью в носу и в юбке из травы?
– У тебя ранневековый взгляд на проблемы миссионерства, – презрительно бросил монах. – Хуже язычества бывает скрываемое новоязычество. Атеизм. Пустопорожнее философствование и понятие всеобщей относительности. А также уклонение от уплаты десятины. А всем этим не дикая Югония славится, а именно ваш тысячелетний Восток.
– Предлагающий вино и хлеб, а не воду с амебами и жаркое из человеков? – ехидно договорил камнерез. – Я, пожалуй, понимаю, почему ты в другие края со своим Кольцовым походом не направился. Нас‑то обращать приятнее и безопаснее.
– Тише, – проворчал Дебрен, пресекая в зародыше намечающуюся ссору. – Я никого потихоньку не приучаю к паскудству, а просто показываю, что в этой дыре охотно живут черви. Те, что под камнями селятся. Во всех дырах, оставшихся от этих остриев. – Он показал на решетку. – Знаете, что это значит?
Даже если они и знали, то не ответили.
– Кто‑то эту решетку поднял. Совсем недавно. – Он выпрямился и только теперь вынул прутик.
– Наверно, хотели что‑то тяжелое украсть, – пошутил Зехений. – Вот и подняли. Снизу все равно не видно, так зачем мучиться, добычу через стену…
Дебрен повернулся, подошел к концу веревки, слегка потянул.
– Хочешь крючок сорвать? – съехидничал монах. – Если удержит ворюгу с добычей, то, дескать, почему…
Дебрен, правду говоря, видел абсолютно то же самое. Только хотел понять, держится ли веревка там, наверху, на крючке или на узле, и если на крючке, то каким заклинанием было бы его легче всего поддеть и вытянуть веревку из‑под груди трупа. Ну и забыл об осторожности.
Веревка внезапно ослабла, что‑то тихо свистнуло, а потом из‑за спины послышались два мягких удара: сначала полегче, потом потяжелее.
– Ну, ты… – Вильбанд закончил сочным верленским ругательством. Дебрен, слегка ошалев, стоял неподвижно и недоверчиво смотрел на лежащего у его ног монаха. И на обернутую тряпицей железную "кошку" рядом с кровоточащей головой Зехения.
– Чума и мор… Только что…
Отупение прошло, когда красная струйка пробралась за ухо и первая капля упала на землю. Дебрен рухнул на колени, схватил монаха за кисть одной рукой, другой коснулся глаз.
Осмотр Зехения тянулся долго. Целую вечность. Но он хотел увериться. Сердце уже подкатывалось к горлу.
– Хорошо, что обмотанная. – Вильбанд снова проявил понимание и молчал, пока не увидел на лице магуна явное облегчение. Погладил ржавый крюк "кошки". – Якорь от речной барки, из тех, что среднего тоннажа.
– Чуть было его не прибил. – Магун сел на землю, отер вспотевший лоб. – Господи… Ну и кретин же я.
– Казалось, он был зацеплен, – дернул веревку камнерез. – Но вот зачем ты дергал – не понимаю.
– Хотел проверить: крюк или петля. Если крюк, значит, они собирались подниматься наверх. То есть решетка должна была быть опущена, а замок заперт.
– А если петля? – Вильбанд наморщил лоб. – Ты думаешь, они хотели опустить решетку и слезть по веревке? Чтобы замести следы? Тогда почему решетка все еще…
– Я думал не об этом. – Дебрен вначале взглянул на него с удивлением, потом улыбнулся. – А знаешь, наверное, так и есть. Дурак я. Подумалось мне, что, может, он пытался сбежать там, потому что в ворота не мог. Вероятно, там кто‑то стоял с самострелом. – Он поднял голову, обвел взглядом узкие черные отверстия в стенах башни. – Это все из‑за бойниц. Неприятное место. Крепость целая, войной не тронутая, а пустая, хоть шаром покати…
– Кладбище, да и только, – ответил улыбкой Вильбанд. – Ну и трупы. Знаешь что? Останься здесь с ним, а я осмотрюсь. Кладбищенская атмосфера мне в самый раз.
Он схватился за рычаг. Дебрен схватился с другой стороны.
– Хочешь один… Ты?
И тут же пожалел. Глаза Вильбанда, очень голубые и очень верленские, потемнели.
И все. Вместо злости, явной обиды его лицо лишь искривила усмешка.
– По крайней мере я за второго такого не сойду, – указал он большим пальцем за спину, на дерево с обнаженным трупом, за который снова принялись вороны. – Ты слышал нашего главного специалиста, я девушкам не опасен. Так что если это девица, то я в разведчики гожусь больше тебя.
Дебрен отчаянно искал нужное доказательство. Не нашел. А те, что приходили на ум, должны были причинять сильную боль. Он решил не спорить, а прибегнуть к хитрости.
– Если это ловушка, в чем я сомневаюсь, – начал он, сворачивая веревку, – значит, тот человек будет ждать, когда кто‑нибудь войдет в ворота.
– Я не боюсь, – вызывающе бросил камнерез.
– Вот и хорошо. Потому что именно ты войдешь в ворота. – Удивленный Вильбанд заморгал. – Но войдешь только после того, как я позову. Ты слышишь? Только тогда…
– Мне уши не отдавили, – проворчал калека. – Только ноги. Яиц тоже не тронули. Я все еще мужчина. Так что не крути. Войдем вместе. Если тебя жалость к калеке гложет, так ты не многим рискуешь. Любой умный человек целиться будет в тебя. А если увидит сразу двух, то, может, замешкается, рука у него дрогнет. Так что лучше возьми меня. Себе я вреда не принесу, а тебе, может, помогу.
– Войдем вместе, – согласился Дебрен, беря "кошку" и поправляя намотанную на ее лапу тряпку. – Только не так глупо. Ты верленец – значит, наверное, слышал о войне на два фронта…

Тихий удар хорошо обмотанного тряпкой металла не вызвал никакой реакции. Дебрен обострил слух, тщательно проверил, не крадется ли на боевой помост западной стены какой‑нибудь защитник замка Допшпик, потревоженный шумом. Не скрипнут ли доски в одной из выносных башенок, низких и узких, не позволяющих укрыться сразу нескольким лучникам.
Похоже, он никого не потревожил. Он повторил про себя то, что повторял уже дюжину раз: здесь просто‑напросто некого тревожить. Потом поплевал на руки и начал взбираться.
Пригодилась морская практика. Веревка была слишком тонкой, каменная ограда, выступающая из скалы, – слишком высокой, а необходимость сохранять тишину удваивала усилия. Когда наконец он протиснулся между зубцами, то тут же залег на досках помоста, не столько из осторожности, сколько от усталости.
Язви его! Не те года, не та форма… Прав Зехений: пора успокоиться, осесть где‑нибудь. Протирать боками стены в замызганных замках – не лучший способ прожить остаток жизни.
А замок Допшпик вполне заслуживал названия замызганного. Крепостная стена, снаружи казавшаяся солидной, как скала, на которой ее возвели, на поверку оказалась второсортной дешевой конструкцией: самой обыкновенной, однослойной, с подпорами. Правда, горные замки, которые сама природа защищала от таранов и обстрела тяжелыми машинами, не требовали многого, но уж на боевые‑то помосты ух владельцы тратили значительно больше, чем феодалы с равнин. С этой точки зрения, графы фонт Допшпик являли постыдное исключение: полукустарные конструкции из подгнивших досок не предохраняли от обычного в горах обледенения, не гарантировали отвода воды во время обильных осадков, а из‑за отсутствия некоторых пролетов не позволяли быстро перебраться с одного участка стены на другой. Защитники заранее были обречены ломать руки, ноги и даже шеи (потому что внутренних ограждений тоже не было), мокнуть, бродить по щиколотку в грязи и – что хуже всего – страдать от голода и жажды. Крепости, возведенной по неудачному проекту, на строительстве которой здорово сэкономили, требуется значительный гарнизон. В горных же условиях, когда замки захватывают исключительно долговременной, изматывающей осадой, многочисленный гарнизон – верный способ потерпеть поражение. А в мирное время – финансовый крах. Содержание кнехта, не говоря уж о коннике, требует в горах значительно больших расходов.
Гарнизону замка Допшпик – если здесь вообще размещался сколько‑нибудь стоящий гарнизон, а не кучка наспех вооруженных конюхов и поваров, – голодная смерть скорее всего не угрожала. Первый же залп горящими стрелами выгнал бы всех за стены: тесное пространство было забито прильнувшими к ограде деревянными пристройками, в основном покрытыми легковоспламеняющимися кровлями из досок и набранного в старицах Нирги камыша. Около конюшни вздымался огромный стог сена, а двор, неизвестно зачем и почему, был устлан снопами соломы. Вдобавок почти посредине – там, куда можно было бы убежать или откуда пытаться гасить, – строители оставили большой скальный зуб, возможно, собираясь использовать его под фундамент для донжона, который, впрочем, так и не был возведен.
Мало какой опытный печник ухитрился бы построить такую хорошую печь. Вдобавок ко всему нигде не было видно и намека на колодец. Возможно, он прятался в подземельях замка, окончательно сводя на нет возможность проведения удачной спасательной операции. У постройки, еще ранневековой, двери были маленькие, узкие и низкие. Любой пожарный, выбегающий с ведром, неизбежно бился бы лбом о притолоку и неизбежно же сталкивался с возвращающимся за водой товарищем. С этим, возможно, еще удалось бы как‑то справиться, потому что из четырехэтажного дома можно было выйти прямо на стены, но разбитые головы уже не склеишь. А ведь пожарный не возчик, в шлеме или каске не работает.
Паршивый был замок, чисто говоря.
Устроенный посреди двора фонтан казался не более чем грустной шуткой архитектора. Собственно, даже не фонтан, а небольшой водоемчик. Без капли воды, заполненный одной лишь грязью. Посредине возвышалась чуть более солидная плита, а возлежащий на ней камень скорее походил на уродливую глыбу, чем на крестьянку, льющую, согласно задумке, воду из наклоненного кувшина. Вдобавок крестьянку то ли кто‑то повалил, то ли так и не успели поставить, и даже пытающийся высмотреть кое‑что другое Дебрен заметил, что художник забыл проделать в кувшине отверстие для воды. Ноги – вполне анемичные – были уже выполнены, когда резчик вспомнил об этой мелочи. Работа зашла в тупик, но, судя по крепежу, художник пытался провести трубу поверху и воткнуть ее крестьянке в… хм‑м‑м.
Небрежная работа. Халтура. Другим неудачным художественным опытом неизвестного любителя Дебрен вначале счел валявшийся у восточной стены человеческий бюст. А поскольку сам он предосторожности ради лежал, прижавшись лицом к доскам, то не сразу заметил нечто более светлое, скрытое в тени подпертой колышком фуры.
Лишь увидев бассейн и разглядев вторую скульптуру, он поразился различием. Женщина с кувшином была фигурой с ранневековых картин, скорее символом человека, нежели попыткой изобразить его как следует. А здесь пропорции были соблюдены идеально, как свойственно древним скульптурам, найденным при раскопках в Иллене или Бооталии. Вот только нижняя часть, скрывающаяся за сломанным колесом фуры…
Дебрен с трудом сглотнул слюну. Бюст не был скульптурой. Он был верхней частью превращенного в камень человека. Нижняя часть – примерно от середины грудной клетки – отсвечивала белизной кости.
Он вдруг прозрел. И тут же начал выискивать подробности, которые вначале упустил.
Что‑то округлое, слишком белое для горшка, за углом дровяного сарая. Одинокая человеческая берцовая кость в углублении у ворот. Скелет собаки, вдавленный в кучу мусора близ юго‑восточной башни. Что‑то, заслоненное обмуровкой фонтана и выглядевшее как палка с насаженной на нее туфлей, что, впрочем, не обязательно должно было быть палкой. Несколько темных пятен в тех местах, где каменно‑глиняное основание не закрывала разбросанная солома.
Двор излучал запах смерти. Дебрен внезапно почувствовал его. Сильно выветрившийся, но все еще ощутимый.
Он вздрогнул, услышав топоток копыт за стеной. Мул. Явно истосковался в одиночестве. Но скорее всего просто общипал всю окрестную траву и отправился на поиски новой ближе к воротам. Казалось бы, что тут такого, но Дебрену не понравилось, что он так хорошо слышит животное. Кто‑нибудь, укрывшийся во дворе, тоже мог…
Но ведь двор‑то пуст! Дебрен осмотрел его локоть за локтем, постепенно высовываясь за край помоста, чтобы наконец взглянуть под собственный живот на кровлю какого‑то неказистого домика, прятавшегося в тени боевой платформы. Домик был покрыт сланцевым гонтом, и, возможно, поэтому, из‑за тяжести, конструкция прогнулась и каменные черепицы свалились внутрь. Увиденное дало ему понять, что несколько других пристроек тоже выглядят не лучше нижнегадатской деревни после миротворческой акции, успешно проведенной тараном Удебольдова деда. Выломанные двери, окна, из которых выдрали не только пленки, но и рамы, искореженные потолки… Часть помоста у восточной стены просто‑напросто обрушилась. Сперва Дебрен решил, что пришедший в запустение замок обратился в руины много лет назад, но теперь, приглядевшись внимательней, понял, что прошло самое большее несколько месяцев.
Три месяца?
Из‑под завала выглядывало что‑то вроде перчатки. Он заострил зрение и понял, что это окаменевшая человеческая рука. Картина странная, но не шокирующая. Окаменевшие трупы он в общем‑то увидеть ожидал, хоть и не в таком количестве. Поражало другое: все выглядело так, словно здесь пронесся ураган. Это никак не укладывалось в известную ему магию, применяемую при петрификации. Впрочем, и ураган тоже не укладывался – при таком количестве валявшейся всюду соломы.
Что здесь произошло, чума и мор?
Ясно одно: того, что убило ночью тех двоих, сейчас нет в замке, оно не целится в спину волшебной палочкой или из арбалета. Арбалет давно бы выпустил болт, а палочку он бы отсканировал.
Оставались подземелья. Ну и, возможно…
Да нет, вряд ли убийца скрывается в одной из ютящихся к стенам хижин. Даже самые разрушенные почти все заперты наглухо, да и окон практически нигде не сохранилось. В складских помещениях окна не только не нужны, но и вредны: к чему облегчать жизнь кошкам, крысам и нищим слугам? Так что укрытий, конечно, в достатке, но укрытий малопригодных для внезапного нападения.
Дебрен не отреагировал, когда из‑за ворот до него донеслись приглушенная брань, отголоски возни и, наконец, грохот жуткой системы, состоящей из мула и бочкоката. Не отреагировал он и тогда, когда виновник шума промчался в жерло ворот и влетел во двор. Только выругался, увидев то, что грохотало за бочкой: самотолкач, или как там его, с Вильбандом, уцепившимся одной рукой за петлю на бочке, а другой за шест, выполняющий роль универсального рычага управления.
– Ты должен был ждать! – крикнул магун, поднимаясь с колен. Прятаться дольше не имело смысла. Стоять на коленях тоже. Просто атака произошла чуть раньше, чем он думал.
Из‑за того, что Дебрен принял за основу для возведения донжона, выглянул маленький блестящий предмет, и тут же невидимая, но мощная рука ударила его по телу. Не в голову, грудь, руку или ногу – по телу как таковому. То есть по всему сразу. Как порыв ветра – только ветер не ударяет так внезапно, таким узким языком, не валит стоящего на коленях мужчину, словно тряпичную куклу, при этом даже не всколыхнув пыль, покрывающую землю двумя локтями дальше.
Проектировщик замка сэкономил и на зубцах, так что Дебрен не вылетел за них именно потому, что все еще стоял на коленях.
– Тот хамила!.. – Вильбанд вдруг увидел, что творится, и прикусил язык. Кажется, буквально.
Дебрен, прежде чем дать нырка к доскам помоста, чтобы, растянувшись, уступить дорогу мчащемуся на него кирпичу, успел заметить, что тележка‑самодвиг подскакивает на какой‑то выбоине, а пассажир, получивший в лоб поперечиной рычага, валится на ящик с инструментами. На брусчатке и щебне для засыпки ям здесь экономили тоже.
На магии – по крайней мере в данный момент – не экономили. В трех саженях к югу от Дебрена зубец, получивший невидимый и беззвучный удар ветра, с грохотом развалился и рухнул сперва на каменную подпорку, а потом и на ведущую в замок дорогу. В пятнадцати саженях к востоку не столь мощное, зато гораздо более действенное заклинание рикошетом метнулось поперек главного фасада строения, с жутким треском разбив с полдюжины остекленных окон. С крыши полетела черепица. От сквозняка вовсю захлопали двери.
– Прячься! – рявкнул припавший к доскам магун.
– Это голем? – прокричал в ответ Вильбанд. Его слова заглушал грохот колес бочкоката. – Он укрылся под…
Дебрен, успевший выхватить палочку и приподнять голову, недоверчиво смотрел на планирующий к воротам… самсобоюлет. Потому что так, видимо, следовало именовать мчащуюся в трех локтях над землей тележку. Другой вопрос – можно ли это назвать планированием? Тележку вместе с пассажиром перевернуло, пожалуй, только раз, зато вокруг всех возможных осей, и Вильбанда спасло лишь то, что предок графа Крутца построил именно такой замок. Не больше, но и не меньше. Лишь поэтому тележка столкнулась с караулкой сразу же после первого пируэта, не успев войти во второй. Вместо того чтобы удариться о балку головой или позвоночником, Вильбанд врезался рычагом управления в край камышовой крыши, слегка получил ею по макушке и вместе с тележкой рухнул на землю.
Это подарило магуну бесценные мгновения, которыми он, увы, не смог воспользоваться из‑за перепуганного вусмерть мула и идиотского бочкоката. Несущееся в панике по двору животное тащило дурацкую конструкцию за собой, переворачивая все, что попадалось на пути, выбивая искры окованными колесами и заполняя тесное пространство непрестанным движением, ржанием и паникой. Из‑за этого Дебрен никак не мог узреть притаившегося под чем‑то противника.
Другое дело, что сам он тоже взопрел от страха. Голем? На академических занятиях по самообороне о големах не говорили! Чума и мор, здесь должен был таиться призрак чародейки, а не какая‑то там каменная или глиняная мерзопакость!
Очередной кирпич взвился над кучей стройматериала, направился в его сторону. Заклинание было слишком быстрым, Дебрена задело краем снаряда, протащило подоскам и отодвинуло с линии удара. И тут он понял.
Около арки ворот Вильбанд сражался с камышом, стоящей торчком тележкой и какой‑то доской. Кричал что‑то об убийстве и говне, а может, об убиении говном. Дебрен не был уверен, что это лишь образные выражения, потому что со стороны фундамента несостоявшегося донджона действительно летело нечто продолговатое, как колбаска, темное и явно липкое. На стене караулки осталось большое пятно, разбрызгавшееся многолучевой звездой. Однако это был всего лишь побочный эффект – мгновение спустя камнереза накрыла туча пыли и соломы. Фактором поражения должен был быть удар силой. Тележка еще раз встала дыбом, рубанула задом о будку и застыла распоркой между ее стеной и фундаментом. Напирающая на дно тележки сила отнюдь не уменьшалась. Мгновение спустя послышался грохот разваливающейся рамы инструментального ящика, и тележка‑распорка еще глубже втиснулась в угол. Она наверняка раздавила бы застрявшего головой вниз пассажира, но Вильбанд в последний момент исхитрился воткнуть самый большой свой молот между стеной и рамой и застопорил ползущий по земле конец шасси.
– Яйца оторву!! – рявкнул Дебрен, поднимаясь на четвереньки и устремляясь к ближайшей лестнице. – Калеку бьешь, трус?!
Идея с лестницей была не из лучших: нападающий шмякнул чародея о стену и собрался было добавить кирпичом, но промахнулся. Дебрен чуть не сломал себе руку, когда торчащий над помостом верх лестницы неожиданно перевесил длинную, в двадцать локтей, нижнюю часть, и массивная конструкция описала дугу со скоростью рычага баллисты. В последний момент он отдернул руку, повалился на спину и тоскливо попрощался с улетающей за стену лестницей.
Пришлось возвращаться, тратить бесценные мгновения на то, чтобы добраться до ближайшей целой крыши. Прыгать прямо во двор слишком опасно: вроде бы невысоко, но если враг его учует и достанет в полете, перевернет вниз головой… На всякий случай, коли уж он все равно пробегал мимо, Дебрен схватил зацепившуюся за свешивающийся торс "кошку", перекинул крюк на наружную сторону, вцепился в веревку. Вильбанд под воротами довольно слабо стучал молотком поменьше. Передние, задранные вверх колеса тележки крутились словно сумасшедшие от повторяющихся ударов противника. Солома носилась по всему двору, а заклинания создавали локальное повышение атмосферного давления между стенами, и внизу гулял сильный ветер. Пыль вперемешку с сорняками и сухим куриным пометом кружила всюду, слепила глаза, но одновременно и проясняла ситуацию: теперь Дебрен видел, откуда исходят удары, и окончательно установил, где укрывается враг.
То, что пыталось их убить, притаилось за небольшой скалой, рядом с которой складировали кирпич, доски и прочие строительные материалы. Место было выбрано довольно странно, если учесть, что укрытие оказалось по той же стороне скалы, что и ворота, но Дебрену было не до выяснений. Тележка камнереза трещала по швам и в любой момент могла развалиться.
Что‑то сверкнуло в туче пыли. Каска? Голем в каске? Дебрен соскользнул с крыши пристройки на землю, дернул веревку, метнулся за поленницу, чтобы не получить "кошкой". И подумал: а почему бы и нет? В этом проклятом Верлене каски и шлемы нужны были возницам, а как он убедился сегодня, еще и монахам и чародеям, подвергающимся опасности получить удар якорной "кошкой" речного флота. Так почему бы и не големам? Или даже пожарной охране?
"Кошка" едва не вывернула ему плечо, когда тот, кто затаился за камнем, сообразил и послал запоздалый удар на запад. Дебрен из чистого упрямства, еще не успев подумать, стянул всю веревку к своему укрытию за дровяной поленницей. Потом выглянул из‑за угла, проверил, что творится на южном фронте, у Вильбанда. Ну что ж, не так уж и плохо – в просветах между клубами пыли мелькнул молоток с обломком доски, которую Вильбанд вколачивал между основанием тележки и стеной. Камнерез окапывался под огнем, как самый настоящий солдат, хотя Дебрен вряд ли смог бы назвать подразделение, специализирующееся на таких фокусах.
Но ведь это не война. Черт побери, они приехали сюда, чтобы в спокойной обстановке…
– Эй, ты! – крикнул он, не подумав о том, что защитник замка может не понимать староречи. – Прекрати! Мы против тебя ничего не имеем!
Голем – или что там еще – перестал насылать чары и, кажется, выглянул из‑за валуна, потому что снова что‑то сверкнуло. Дебрен даже нацелился палочкой, надеясь послать точную молнию и завершить бой, но не успел: прямо у него перед носом промчался мул, едва не отдавив бочкокатом ноги. Поднялась густая пыль, и магун потерял "каску" из вида.
– Можешь здесь жить и делать что угодно, – продолжал он. – Только не встревай, когда мы будем Курделию хоронить!
Ответа не последовало. Впрочем, заклинаний пока тоже.
– Дебрен! – Голос камнереза звучал глухо, но трудно требовать от человека, висящего вниз головой под собственной тележкой, чтобы он заговорил голосом оперного певца. – Заболтай… его!
– А что? У тебя есть какой‑то план?
– У отравленного был лук! Скорее всего он упал где‑то здесь! Сейчас я пробьюсь через стенку и, как только найду, пристрелю подлюгу. Так что погоди, не рискуй!
Это было бы слишком хорошо. Сторожевая будка у ворот сколочена тяп‑ляп, это факт, и уже давно успела лишиться крыши, а труп, который не был виден со стороны Дебрена, действительно висел где‑то над будкой и мог запросто выронить лук прямо внутрь нее – но в Вильбандовом плане что‑то было не так.
К счастью, это "не так" было не из опасных. Дебрен быстро определил его и назвал:
– Надеюсь, он не понимает, что мы…
Закончить он не успел. Щелкнула собачка спуска, свистнуло, и короткий болт пробил шасси тележки. Довольно высоко, но пространства под тележкой было кот наплакал, и ни один нормальный человек…
– Ах ты, стерва! – В крике прозвучал и страх, и гнев, но боли не было. Там, ближе к передней оси, у Вильбанда были только воспоминания о ногах. – Дебрен, у него арбалет!
Прелестно! Рассылающий заклятия голем в каске, а теперь еще и с арбалетом? Одна радость, что дурной. А дурной – точно, иначе при таком преимуществе давно уже вылез бы из‑за скалы и запросто прикончил их.
– Ладно, мы уходим! – закричал Дебрен, пытаясь говорить уверенно и с достоинством. – Я вижу, вы рыцарственный противник! Другой бы сразу воспользовался арбалетом, а вы делаете это только в ответ на наш лук! Это меняет суть дела! Слушайте, господин голем! Зачем нам драться, если вы вполне порядочное… ну… существо.
Ответа не последовало, если не считать ответом шелест падающей соломы и тихий щелчок собачки… У голема либо была присущая каменному существу сила, либо его арбалет – из тех легких машин, тетиву которых натягивают без воротка. Рыцаря или щитоносца это бы слегка утешило, но ни у Дебрена, ни у Вильбанда не было лат, и даже самый скорострельный арбалет не приносил радости.
– Предупреждаю! – бросил Дебрен, опускаясь на колени и осторожно выглядывая из‑за угла будки. – Если ты еще раз в него выстрелишь, мы поговорим с тобой по‑другому! Я знаком с магией!
Поперек двора пронеслось коническое, постепенно расширяющееся заклинание. Не очень прицельное: правда, верхняя часть сторожевой будки покачнулась, сыпанула щепками досок, но тележка Вильбанда даже не дрогнула. Вероятно, поэтому голем подкрепил заклинание арбалетным болтом. Болт упал точно у передней оси, однако в крике хозяина тележки слышалась не боль, а одна только злость.
– Коробку скоростей раздолбал! Не трепись понапрасну, заколдуй скотину!
Дебрен уже бежал. Ни о чем не думая, выставив перед собой палочку. Веревку он прихватил лишь потому, что в тот момент держал ее в другой руке. Только ударившись пару раз ногой о "кошку", он понял, что это далеко не самый плохой снаряд, к тому же многоразового использования.
Мул наконец задел бочкокатом за какой‑то столб и остановился. Как назло. В неожиданно наступившей тишине удары подошв были прекрасно слышны, и реакция голема не заставила себя ждать. Над скалой, точно там же, где и раньше, сверкнуло.
Дебрен послал гангарин. Глупо – он ведь понятия не имел, есть ли у големов среднее ухо, но в пылу боя глупые реакции, как правило, бывают нормой. Противник тоже оказался не умнее – вместо того, чтобы хоть немного высунуть из укрытия шлем и долбануть подбегающего врага, он сначала ударил заклинанием по прислоненным к скале балкам, а потом спрятался целиком.
Балки разлетелись во все стороны довольно эффектно, но не причиняли никакого вреда, потому что полетели вовсе не туда, куда собирался бежать Дебрен. Пришлось метнуться к скале, прижаться к ней плечом. Краем глаза он заметил переднюю часть тележки Вильбанда, быстро падающую на манер подъемного моста.
– Давай вместе! – завопил Вильбанд, отталкиваясь от сарая и молниеносно напирая всем телом на рычаг управления. – Иду, Дебрен! Держись!
Дебрена слегка замутило. Все шло не так. Они не поняли друг друга. Скала защищала его от скрывавшегося по другую сторону существа, но то же относилось и к его противнику. В первый момент он надеялся что‑нибудь придумать, однако теперь строить планы было поздно. Правда, голем издал какой‑то ужасно неприятный нутряной звук, характерный для человека, получившего сильный удар гангарином, но кто знает, что это означает у созданий из глины и камня. Может, к примеру, язвительный смех.
В порыве отчаяния он взял палочку в зубы, ухватился обеими руками за концы веревки и, взмахнув ею, как девочки, которые прыгают через скакалку, перекинул за скалу. Еще прежде, чем веревка упала, он быстро скрестил ее концы, образовав что‑то вроде слабого узла. Краем глаза заметил двигающуюся в могучем размахе правую руку камнереза. Тележка мчалась со скоростью человека, и Вильбанд был уже близко для прицельного броска.
Но в тот момент, когда Дебрен втискивал четырехрукий якорь‑"кошку" между скалой и узлом, выше разогнавшейся платформы замерло все: и рычаг движителя, которым Вильбанд управлял левой рукой, и занесенная для удара правая рука, и базальтовый груз, которому предназначалась роль снаряда. Магун закрутил лапами "кошки", как рулем корабля, вывернул голову, пытаясь понять, что произошло, но не успел. Вильбанд – в противоположность Дебрену ничего не пытавшийся понять – по‑прежнему словно загипнотизированный смотрел на кандидата в жертву, и тут левое переднее колесо тележки угодило в скрытую соломой выбоину. Тележку развернуло не меньше, чем на десять румбов, а сам камнерез вылетел из нее, словно снаряд из плохой катапульты.
По волосам наклонившегося магуна прошел уже знакомый порыв ветра. Довольно сильный: сорванные с вершины скалы песчинки ударили в лоб, словно рой выпустивших жала пчел. Если бы удар пришелся по глазам… Но сам по себе он был не слишком опасным: импульс оказался чересчур коротким. Точнее, та часть импульса, которая попала в цель. Потому что большая часть впустую прошла стороной. Похоже было на то, что колдующий ослеп и швырялся мощью как попало.
– Убью…
Странный голос. Собственно, даже не голос, а шепот. Их разделяла скала с шершавой поверхностью, и по степени натяжения веревки Дебрен не мог определить, то ли это сильный нажим на легкие, то ли умеренный на горло, – но в хриплой угрозе полупридушенной жертвы страха и отчаяния было, пожалуй, больше, чем ненависти. Веревка явно попала куда надо, а он оказался удачливее того, кто пытался ее стряхнуть.
Удачливее… кого? Что представляет собою задыхающееся, натужно хрипящее существо, по голосу определить трудно. Но Дебрен, хоть он за всю свою жизнь ни разу не беседовал с големом, совершенно иначе представлял себе возможный голос существа из глины и камня.
Что‑то тут не так.
– Брось арбалет! – Сомнения сомнениями, но в одном он был уверен: прежде всего чудовище надо обезоружить. – Не то затяну петлю! Слышишь? Я затяну веревку!
"Кошкой" он уже больше пользоваться не мог – и без того чуть не выломал себе суставы при последнем четвертьобороте. Это облегчило ему решение. Он прыгнул направо, ближе к перевернутой тележке и лежащему рядом Вильбанду. Сейчас между ними было не больше дюжины шагов.
Дальше идти нельзя. Его остановила вспышка солнца на стальной дуге. Арбалет был нацелен на Вильбанда и готов к выстрелу.
– Стреляю, – прохрипел тот, кто держал оружие. Держать у него получалось лишь немногим лучше, чем говорить, оружие несколько мгновений покачивалось во все стороны, но расстояние и впрямь было невелико, и Дебрен мгновенно понял, что только в одном случае из двух болт пройдет мимо цели.
Решение пришло само.
– Тогда я тебя удушу, – проворчал он, вжимаясь спиной в нагретый солнцем камень. Он потерял из виду дугу арбалета, зато обрел куда как большую возможность выйти невредимым из‑под действия какого‑нибудь хитроумного заклинания.
– Нет!
В первый момент он подумал, что противник готов стрелять: его обманула паника в глазах Вильбанда. Лишь взгляд калеки, явно игнорирующего восточную часть скалы, дал ему понять, насколько он ошибался.
– Мы связаны законом, – неуверенно бросил он, – и моральным правом. А я служил в императорском флоте и знаю массу заклинаний, касающихся веревок и узлов. Я давно мог бы убить тебя, если б хотел.
– Иди ты в… – Голос был, кажется, послабее. Голему явно недоставало дыхания.
Голему?
Сучья мать, ему снова померещилось, будто голос скорее напоминает шепот какой‑то…
– Это девушка! – Вильбанд тоже кричал тише, но в его словах звучал протест. – Отпусти ее, Дебрен! Она задыхается!
Камнерезу совсем нельзя было верить. По лбу у него текла кровь, светлые глаза сделались маслянистым, как у пьяного или крепко получившего по голове, ну и прежде всего, здесь никто не использовал трансформирующих заклинаний. Голем никак не мог ни с того ни с сего превратиться в девушку. Слишком много ударов по артистической голове – вот и все.
Но этот голос…
Дебрен повел себя как кретин, а не как чародей, и просто‑напросто вылез из‑за скалы. Хорошо хоть с палочкой в руке. Правда, он тут же забыл о ней, и, если бы девушка выстрелила, он дал бы забить себя как теленка.
Аза скалой, прильнув к ней спиной, действительно сидела девушка. Самая что ни на есть обыкновенная девушка.
Все, кроме ореховых глаз, было у нее цвета земли и камня, вероятно, поэтому Вильбанд упустил детали, в первый момент приняв ее за голема. Было жарко, и она вспотела, но покрывающий кожу слой серой пыли налип не на пот, как это бывает у горняков, работающих в каменоломне. В первый момент Дебрену показалось, что она нагая, но нет, на ней была куцая рубашка‑безрукавка с неглубоким широким вырезом. Нечто подобное носили русалки, если верить древним илленским барельефам.
Серое существо, несмотря на, бесспорно, взрослые черты лица, размерами тела походило на десятилетнего ребенка. Ощущение несоответствия крылось в формах этого детского, казалось, тела.
В формах – близких к идеалам из мужских снов.
Ноги, почти полностью обнаженные, были длиннее всех, которые Дебрену когда‑либо доводилось видеть, – в пропорции к остальному, разумеется. Руки восхищали сочетанием стройности с округлостью, нежностью, за которой таилась хрупкая сила танцовщицы. Грудь, прикрытая, но распирающая полотно, невольно наводила на мысли о яблоках, свежих, сочных – вот‑вот лопнут, стоит коснуться зубами. Прижатые к скале ягодицы, конечно, не были видны, но, судя по форме бедер, и они были близки к совершенству.
Из‑за корпуса арбалета на них смотрело живое воплощение женственности.
Дебрен мгновенно простил Вильбанду все грехи: явное оцепенение, страх перед тем, как могла бы повредить изящную шею веревка, ну – и отсутствие страха за спутника.
Девушка, несмотря на грубоватые, немного топорные черты лица – а как это ни парадоксально, возможно, как раз благодаря им, – была хороша изумительной, экзотической красотой, о которой одни могли бы спорить целыми днями, а других – в том числе Дебрена – она поражала, словно удар обухом по голове.
Он почти осознавал, что именно от нее исходит такой отвратительный запах. От нее – и того, что лежало рядом. Гангарин сработал, и около девичьего бедра поблескивало влажное пятно с кучками надкусанного мяса – но это была всего лишь несущественная добавка к тому, что источало вонь. Значительно более сильный запах исходил из‑под заскорузлой шкуры – скорее всего собачьей, – лежащей рядом и предусмотрительно прикрытой соломой. Камень вокруг бедер девушки имел, пожалуй, иной, более темный оттенок, чем в каком‑либо другом месте. И уже без всякого "пожалуй" это относилось к камню, соседствующему с тем местом, где сходились ее ноги. Вызванный чарами порыв ветра вымел со двора всех мух, но некоторые уже начали возвращаться. Именно сюда.
– Тебя я застрелю, – прохрипела серокожая красавица, – а его… разобью о стену. Вы уже… трупы, пожиратели останков.
Теперь, когда ее стало видно, шепот, придушенный затянутой веревкой, звучал почти мелодично. Дебрен стоял, глазел на нее и пытался понять, почему это существо при всей своей непохожести так сильно напоминает ему Ленду Брангго. Правда, под слоем грязи и повязанным по‑пиратски платком – а точнее, куском заменяющей его тряпки, – скрывались черные локоны, но ничто больше не объединяло обеих девушек. Даже волосы были другими: здесь они спадали волнами, пробовали завиваться, несмотря на стягивающий их на затылке узел. У Ленды же волосы были прямые и жесткие, как у коренных желтокожих обитателей Западники.
– Я падалью не питаюсь, – грустно усмехнулся он, вероятно, из‑за этой ассоциации с Лендой. А потом поступил еще глупее: пнул туфлю, лежащую рядом с останками уже ощипанной, освежеванной и обглоданной вороны. – Не то что ты, деточка.
Арбалет уже давно был направлен ему в живот, теперь она лишь подправила прицел. Обеими руками. Конечно, она поняла, что одной рукой пытаться разорвать охватывающую горло веревку нет никакого смысла. Но поднятого вверх колена, выполняющего роль упора для ложа арбалета, не опустила. Может, была слишком слаба. Может, боялась, что подол рубашки не сумеет прикрыть то, что в данный момент удачно прикрывало стройное и довольно полное бедро.
– Только не… деточка, – зло прохрипела она. – Перед тобой графиня… хам.
Дебрена это не удивило. Он видел ее немного сбоку и умел сложить два и два без помощи пальцев. Догадался сам.
– Мы имеем честь разговаривать с Курделией фонт Допшпик? – Он слегка поклонился. Ровно настолько, чтобы она не приняла жест за насмешку. – Ты об этом, госпожа?
– Убери веревку. И не… двигайся.
Под маской кажущегося самообладания она была разъярена и скорее всего напугана, но не эмоции рвали в клочья ее слова.
– Дебрен, она задыхается, – напомнил Вильбанд. Кажется, он начал подниматься, потому что арбалет дрогнул.
– Лежи… побирушка.
– У нас проблема, – спокойно сказал Дебрен. – Узел сзади. Если я пойду его развязывать, ты, наверное, подумаешь, что я затяну веревку и удушу тебя вконец. А если не пойду – задохнешься от недостатка кислорода. Похоже, ты решительное существо, так что наверняка выстрелишь, когда у тебя начнет темнеть в глазах. И тогда тот из нас, кто выживет, вынужден будет отомстить задруга. Не знаю, как Вильбанд, а я сделал бы это без особого желания.
– Я тоже, – заверил камнерез поспешно, но в то же время на удивление неуверенно. – Без всякого удовольствия.
– Ловко… мошенничаешь, – похвалила Курделия. – Но… впустую. Я все равно… в него… выстрелю. Калека мне… не страшен. Я с Индюками справилась, хоть… их было… в два раза больше.
– Не хочу быть неверно понятым. – Дебрен осторожно засунул палочку в чехол, медленно подогнул колени, присел на пятках. Арбалет снова повернулся в его сторону – к счастью, без нервозной поспешности. – Но если ты меня убьешь, то, во‑первых, Вильбанд тебя молотом прикончит…
– Ты с ума сошел? – возмутился камнерез.
– …а во‑вторых, – закончил Дебрен с легкой обидой, – ты и без нашей помощи удавишься. Ножа у тебя, я вижу, нет. Освободиться ты не сумеешь. И оба мы бессмысленно умрем.
– Лучше… в бою, чем…
– Нас нанял Удебольд Римель. Чтобы мы с почестями похоронили его любимую сестренку. Двоюродную, правда. А вовсе не для того, чтобы убить тебя или причинить тебе зло.
– Лжешь. Из вас такие же… могильщики, как из козлиной задницы…
– Не лгу. А Вильбанд действительно подрабатывает могильщиком, хотя в основном‑то живет за счет камнерезного дела.
– Лжешь. У него… ног нет, – возразила Курделия.
– Именно поэтому он камнерез, а не посыльный‑гонец. Не суди по внешности, графиня. А то, глядишь, и сама еще ого‑го как судима будешь. – Она не ответила. – Послушай, я чародей. Не убийца. Я ничего дурного тебе не сделаю. Сейчас встану и подойду…
– Нет! – Она передвинула левее арбалет и подпирающее его колено. Торсом не пошевелила, поэтому, хотя Дебрен не мог быстро отпрыгнуть за скалу, все же ситуация Вильбанда улучшилась – как думал Вильбанд.
Камнерез с самого начала был занят только одним: пожирал Курделию глазами. Теперь ему явно достался новый участок тела графини. Если Дебрен не ошибался – самый аппетитный из возможных.
Прекрасно. Красотка пристрелит Дебрена, спокойно натянет тетиву, влепит болт Вильбанду, а этот кретин даже не заметит, что умер.
Пропади ты пропадом! Надо ж было, чтобы лапа "кошки" попала аккурат в Зехения. Кстати сказать, тоже кретина. Уж кто‑кто, а спец по дамско‑мужским проблемам должен был предвидеть возможные осложнения. Вильбанд молод и, вероятно, безнадежно одинок. А Удебольд явно упоминал о нескромной внешности кузины. Достаточно было пожертвовать хотя бы стаканом чудотворной воды, упредить события. Особенно после того, как паршивец поспорил с Дебреном, что они найдут здесь не отвратительного урода. Может, монах знал графиню, может, слышал о ее красоте, а может, просто в отличие от магуна воспользовался арифметикой и сложил два и два. Графья на ком ни попадя не женятся. Большого приданого, судя по каменоломне Римелей, Крутц за женой не получил. Значит, у нее должны быть другие достоинства.
– Вы, кажется, колдуете, госпожа? – Черт, скверное начало! Еще обидится… Зубец, отломленный от стены, пусть даже трухлявой, самолетающие кирпичи, смерч, после которого до сих пор с неба сыплются легкие стебли сорняков. А он, идиот, лезет со своим "кажется". – Чародейки славятся рассудительностью. И хладнокровием.
– Не все. Говори короче. Я… задыхаюсь.
– Отойди, Дебрен, – донесся сзади решительный голос Вильбанда. И грохот переворачиваемой тележки. – Уйди из замка. Неужто не видишь, она тебя боится? Я останусь и освобожу ее. Меня вы не боитесь, правда, прекрасная госпожа? Я всего лишь получеловек, никуда не годный калека.
– Идите прочь оба. – Она смотрела, как безногий мужчина забирается в тележку, засовывает культи ног в кожаные мешки. Дебрен пытался уловить в ореховых глазах отвращение, но обнаружил только страдание и упрямство. Она умирала. Если б не серая грязь, скрывающая естественный цвет кожи, она выглядела бы кошмарно.
– Чему ты не веришь? – Теперь он говорил быстрее, потому что времени действительно оставалось немного. – Что мы от Удебольда? Договор на бумаге мы не заключали, но я сумею доказать. Он… сказал нам о колышках. О том, как они с тобой забавлялись. Ведь постороннему…
– Мой двоюродный брат, – прервала она, – похваляется этим по всем корчмам. Тоже мне… доказательство! – Она попыталась фыркнуть, но из‑за нехватки воздуха вместо фырканья получился лишь жалостный вздох.
– О колышках? – Вильбанд застыл в тележке.
– Ну так как? – не обратил на него внимания Дебрен. – Во что не веришь? Как мне убедить тебя?
– Покажи, что мог бы… удушить. Докажи.
– То есть? – Нервы дали о себе знать. – Убить тебя? Черт побери, если б я знал, что это будешь ты!.. Я с женщинами не воюю! Даже с мужчинами не привык! Вильбанд, я видел у тебя нож! Кинь этой идиотке!
Камнерез протянул руку к поясу. И замер. Большая часть инструментов осталась у караулки. Нож, видимо, тоже. Дебрен мысленно выругался. Большой нож был приторочен у седла. Маленький, складной, он носил в пустом мешочке – скорее для шика, чем для удобства и безопасности. А мешочек оставил Зехению в качестве подушки.
– Считаю до десяти, – проговорила Курделия слабым голосом. – Кто не успеет… сбежать за ворота, достану… болтом. Я еще вижу вас… мародеров…
Еще? Дебрен вдруг понял, почему ему показалось, что ее взгляд помягчел. Это не сомнение. Просто мир темнел у нее в глазах, терял четкость. Если потемнеет полностью или пойдет кругами, если она поверит, что это уже конец…
Выстрелит. Он это чувствовал.
– Я ослаблю веревку, – умоляюще бросил он. – Вильбанд будет заложником, ничего с тобой не…
– Этот… обрубок? – прохрипела она. – Кому нужен четырехстопный коротышка? Тоже мне… заложник!
Дебрен почти обрадовался, что Вильбанд у него за спиной. Хотя бы потому, что не пришлось изображать отчаяние из‑за такой постановки вопроса. Она права. Не в этом конкретном случае, но, увы, права.
– Ну так поеду я. – Вильбанд пытался скрыть горечь унижения, но ничто великое не скроешь до конца в четырехстопном коротышке. – А чародей, пожалуй, подходящий заложник, правда? Он мне шапку медяков насыплет, если справлюсь как следует. Какой нищий не рискнет ради шапки медяков?
Он толкнул рычаг, одновременно отклонив его вправо. Дебрен обратил внимание на то, что передние колеса обычно при таком положении рычага поворачивались, но сейчас что‑то не сработало, и тележка покатилась не вбок, а прямо, отчаянно заскрежетала и почти тут же остановилась. Вильбанд, густо покраснев под многодневной щетиной, повторил маневр…
И застрял в какой‑то выбоине.
– Не вздумай подходить… – Курделия, видимо, правильно поняла движение Дебрена. Он послушался. Скорее потому, что Вильбанд, несмотря ни на что, не спасовал.
Маг и графиня недоверчиво смотрели, как после недолгого колебания он перекатывается через плечо, вырывает культи из кожаных обойм и ползет к скале. Серокожая графиня пришла в себя чуточку раньше.
– И не вздумай… коротышка! – предостерегающе бросила она. Вильбанд, хоть и глянул ей в лицо, скорости не сбавил. – Пристрелю, клянусь!
– Он тебе ничего плохого не сделает! – Дебрен никак не мог решить, что лучше: встать на ноги или пасть на колени.
– Потому что невелик ростом? – Несмотря на недостаток воздуха в легких, она все же ухитрилась хихикнуть. Довольно громко. – Такие… особенно подлые. Уж я‑то об этом кое‑что знаю.
Вильбанд не столько полз, сколько тащился по каменистой земле, которая позади него уже сейчас постепенно становилась бурой от крови с содранных локтей. Курделия приняла решение, когда он добрался до странной красной веревки, извивающейся по земле между босыми ступнями графини и обмуровкой фонтана.
– Дурень, – презрительно прохрипела она. И тут же показала, на что способна. Даже не пошевелив арбалетом.
Большая часть заклинаний выполняется при помощи рук. Ей хватило взгляда. Правда, долгого, но Дебрен не был уверен, доказывает ли это ее слабость. Получив толчок невидимой руки, Вильбанд пробовал сопротивляться, изо всех сил цепляясь за неровности грунта, поэтому протирать им двор было нелегко – впрочем, еще немного, и Курделии удалось перевернуть его на спину. Теперь он должен был бы двигаться к воротам раза в три быстрее, между тем двигался как и прежде и даже вроде бы помедленнее.
Ну что ж, возможно, она просто экономно расходует силу. Чародейки далеко не глупы. И хладнокровны. Поэтому она не воспользовалась арбалетом. Арбалет ей еще понадобится против Дебрена.
В чем он и постарался себя убедить. Просто обязан был. Ведь она была такая маленькая, прямо ребенок, несмотря на идеально женские формы, и никак уж не походила на расчетливого убийцу.
Все несколько упростила конфигурация двора. Водоемчик с фонтаном размещался ближе к воротам, чем Курделия, поэтому, когда Дебрен встал, он для начала показал ей лишь часть спины. Вид спины не вызывает защитной реакции.
– Что?.. – Она не договорила. Вероятно, решила, что он взялся за ум и уходит. Либо ей попросту не хватало сил говорить.
Дебрен поднял ближайший к водоему конец красной веревки, сплетенной из разорванного на узкие полоски шелка. Конец был из черной шерстяной пряжи, такой же пряжей был укреплен – очень солидно, по всей длине – арбалетный болт. Несмотря на обмотку, Дебрен заметил, что древко болта потрескалось, а конический наконечник сильно затупился и больше походит на цилиндр – вероятно, результат многократного затачивания.
В голове мелькнула какая‑то мыслишка, но не было ни времени, ни охоты как следует задумываться. Вместо этого он поднял болт, взвесил в руке и, не скрывая намерений, силой воли направил крутой дугой в небо. Затем поднял руку и с помощью легкого телекинеза подкорректировал траекторию.
Она не всадила ему в живот второй болт, упирающийся в тетиву. Только слабо вздрогнула, когда конец красной тряпицы промчался между скалой и удушающей ее веревкой, а тупой наконечник лизнул голое плечо.
– Брось, – опередил он Курделию, приоткрывающую губы. Присел и начал понемногу выбирать конец плетенки. – Я оттяну веревку. Тебе станет легче, а у меня руки будут заняты. Ты ведьма, знаешь, что мало кто может колдовать без помощи рук.
– Я… верно.
Она придержала арбалет, пользуясь левой рукой и коленом. Правой подняла болт, обернула красной плетенкой веревку с "кошкой". Подбросила болт и магическим толчком послала Дебрену. Не очень точно: снаряд не долетел, а захваченный врасплох магун, получивший большую часть пучка энергии, шлепнулся задом о землю.
– Ты… кретин! – Даже на таком расстоянии он заметил вспышку мистического торжества в ореховых глазах. – Ты… вернул мне жизнь.
Дебрен понял, что ему необходимо обдумать проблему красной плетенки. Ведьма схватила арбалет обеими руками, поднесла к плечу. Прицелилась.
– Кретин? – Брошенный почти под ворота Вильбанд кое‑как собрался с силами и сел. – Так ты этого ищешь? Смерти?
Лежащий в канавке арбалета болт дрогнул. Дебрен, понимая, что это начало движения, вызванного нажатием на спусковой крючок, плюхнулся набок, выхватывая палочку. И тут же замер, не слыша свиста над головой.
Слишком быстро он расслабился. Поспешил. И проиграл, потому что второй раз ее врасплох уже не застать, не говоря об эффективном вольте, проделанном в лежачем положении.
– Этого ты ищешь? – крикнул Вильбанд, испуганный, пожалуй, не меньше магуна. – Бога не обманешь! А только еще добавишь грех мошенничества к греху самоубийства!
Арбалет повернулся на полрумба, чего вполне хватило, чтобы кандидатом в смертники стал камнерез. Но и Вильбанда она не попотчевала болтом.
– Ты что‑то сказал?
– У тебя же есть все, кретинка! – Он дернулся в ее сторону, поднялся на культи ног, уперся руками в землю, поразительно похожий на югонского древесного урода, горилюда, изображение которого Дебрен видел в какой‑то хронике. – Собственный замок, серебро. Полная чаша! В башке, что ли, у тебя от избытка благополучия все поперемешалось?
– Она не в этом смысле… – начал магун.
– Молчи, обрубок! – Каким‑то чудом Курделии удалось почти выкрикнуть эти слова. Однако и у чудес есть своя цена. Сейчас это обошлось ей большой потерей воздуха, что сказалось не только на легких. Девушка заметно покачнулась. Тело слишком крепко держалось скалы, но ступни разъехались в стороны, а нос чуть не ударился о ложе арбалета.
Дебрен тут же вскочил на ноги. Это удалось легко, потому что в руках у него были оба конца красного шнура. Однако дальше уже ничего хорошего и легкого не было.
Арбалет плюнул болтом. Совершенно очевидно – неожиданно для самой хозяйки, выпустившей его из рук. Приклад врезался в босую ступню, ступня непроизвольно дернулась от боли, спряталась под левое бедро. Графиня пришла в себя, подняла голову. Дебрен оглянулся, пытаясь догнать болт если не телекинезом, то хотя бы взглядом, но увидел лишь падающего на живот Вильбанда. А потом – сразу небо.
Невидимый вихрь поднял его с земли, вырвал конец веревки из левой руки. Правый конец он не выпустил, и, вероятно, это его спасло: взаимное трение двух веревок оказалось достаточно сильным, чтобы перевернуть его на лету. Он врезался в стену замка ногами и коленями, но не шеей. Тут же упал на землю, и в тот же момент его настигла соломенно‑песчаная буря, заставив мгновенно стиснуть веки.
– Вильбанд! Хватай веревку! – Пыль ворвалась ему в глотку, поэтому Дебрен больше кашлял, чем кричал.
По сути, он не рассчитывал на камнереза. Локти Вильбанда уже сейчас превратились в куски кровоточащего мяса.
Он оттолкнулся от стены, попытался встать. И встал – только затем, чтобы очередной порыв швырнул его между обломками какой‑то будки, выдавил воздух из легких. Он ударился локтем в не до конца обглоданный череп кого‑то, кто подобный полет проделал тремя месяцами раньше. Чума и мор! Скверно. Она не шутила, выжимая из себя все, на что способна. А значит, когда наступит кризис…
Дебрен щукой скользнул в середину песчаного вихря, пополз. Когда напор ослабевал, он раскрывал глаза и поднимался на четвереньки, но ни смотреть в ее сторону, ни вставать уже не пытался. Ему достаточно было видеть левую ступню, скользящую по ложу арбалета и пытающуюся попасть в металлическое стремя. Она полностью утратила способность координировать движения, а судя по гуляющим вдоль и поперек всего двора вихрям, с точным направлением заклинаний тоже уже совершенно не справлялась.
Он получил по уху комочком высохшего кала. Потом перед глазами пронеслись остатки непереваренных птичьих перьев. Рассудок подсказывал, что необходимо успокоиться, перевернуться несколько раз через плечо, позволить очередному толчку отправить его в дружественное жерло ворот. Она ела ворон вместе с перьями. Такая будет сопротивляться до конца, не отступит… Но Вильбанд опередил его, он уже был ближе к чертовой уродине, скрывавшейся от мира в прекраснейшем из женских тел.
Дебрен схватил конец веревки зубами, освободил руку и ускорил движение.
Однако гонку проиграл. К счастью, менее важную – безногому калеке с окровавленными руками. Маленькая ступня Курделии попала, правда, в стремечко, но до натяжения тетивы арбалету было еще далеко, когда Вильбанд наконец‑то с торжествующим ревом поймал заканчивающийся тяжелым болтом конец красной веревки.
– Тащи, Дебрен! Она наша!
Дебрен успел натянуть веревку. Рвануть как следует уже не сумел. Курделия, дрожа от напряжения, согнувшись подковой в попытке преодолеть сопротивление сгибаемой обеими руками и, вероятно, ногами арбалетной дуги, каким‑то чудом ухитрилась достать его взглядом.
На этот раз он, правда, не отлетел – силы у нее были явно на исходе, но на веревке все‑таки повис, только это было уже не отчаянное цепляние за отвесную скалу, а попытка ухватиться за выступы крутого склона.
– Тяни, Дебрен!
Тянуть было невозможно. Сил хватало только на то, чтобы держаться за веревку. Для временного пользования она была сплетена довольно ловко, но отсутствие нужного материала не позволяло придать ей требуемую толщину, а значит, и крепость.
А веревку подвергали все более суровому испытанию. Дебрей достаточно скоро почувствовал, что сила чар возрастает. К счастью, предыдущие атаки вымели с земли все, что могло летать, и он получил возможность взглянуть на Курделию.
Ведьма явно восстанавливала дыхание. Она еще не понимала этого, но Дебрен четко уловил момент, когда она пришла в себя. Это было просто: именно тогда она перестала колдовать.
Вильбанд, хоть и лежал немного сбоку, оказался в том же, что и Дебрен, потоке силы и, как и Дебрен, шлепнулся о землю грудью. Веревка с "кошкой" на конце не упустила момент, и тут же вновь впилась женщине в горло.
Курделия, не тратя времени на колдовство, заложила болт в канавку. Магун вскочил на колени, выкинул правую ногу вперед, упершись каблуком в подвернувшийся камень.
– Держи, Вильбанд! Изо всех сил!
У Вильбанда не было пяток, которыми можно было бы во что‑либо упираться. Но, к счастью, рядом с ним оказалось кайло, вывалившееся, когда перевернулась тележка. Вильбанд схватил его, вбил в каменистый грунт острым концом. Подтянул веревку, улегся крестом между магуном и кайлом. Дебрен рванул: выгнулся дугой, чуть не водя затылком по земле. Меж колен видел, как натягивается вторая веревка. И как замирает, поднимается к серому плечу арбалет.
К счастью, ему не было видно, в кого именно целится графиня. Возможно, в Вильбанда, возможно, в него. Но в любом случае не в то место между ног, которое она видела лучше всего и о котором он последнее время чаще всего думал.
Дерьмо… Так глупо…
Он ждал щелчка собачки. Приговора. Настолько одуревший, что перестал тянуть.
И дождался.
Веревка ослабла, а он повалился спиной на землю. Так и лежал, недоверчиво следя глазами за маленьким, летящим к облакам предметом. Только когда тонкий штришок затормозил, остановился на мгновение и начал падать, он понял, что видит болт, которому предстояло его убить.
Он переждал еще мгновение, потом сел и перевел взгляд на хрупкую женскую фигурку с арбалетом на коленях.
– Что вы, чума вас побери, вытворяете? – захрипела Курделия фонт Допшпик. – Что это такое?
– Демонстрация глупости, – сказал он, глядя на изорванный, растрепанный наконечником болта конец веревки. Конопляная, холера, осмоленная… Достаточно было одной маленькой молнии.
– К счастью, она умнее нас. – Вильбанд тоже сел, вымученно улыбаясь чародею. – Ну все. Конец. Можете встать, госпожа.
Она уперлась головой о скалу, несколько мгновений смотрела на камнереза потухшим взглядом, потом вывела его из заблуждения:
– Не издевайся, Вильбанд. Ты прекрасно знаешь, что встать я не могу.
– Еще.
Дебрен молча принял стакан из маленьких, уже наполовину розовых пальцев. Она пила жадно, и брызги воды смыли серый камуфляж и с некоторых других мест. Особенно тех, которые выделялись сильнее и не так потели. Там из‑под серости вместо розового выглянуло что‑то бурое, неприятно поблескивающее в свете солнца.
Подставляя стакан под слив, расположенный на боковой стенке бочкоката, он подумал, что именно поэтому Вильбанд смотрел в основном на лицо. Лицо ей не приходилось ничем мазать, пота было достаточно. И очень хорошо, что достаточно. Запах чувствовался одинаково сильно, независимо оттого, на какое место смотреть, а лицо Курделии привлекало взгляд как раз менее всего.
Он наполнил стакан, вернулся к скале и вздохнул. Ничего подобного. Ну, может, когда она не смотрела. Но сейчас его встретил хмурый взгляд ореховых глаз, и зачатки оптимизма полетели в тартарары. Потому что как раз в привлекательности этому лицу отказать было нельзя. Слегка приплюснутый нос, чуточку югонский или западницкий по форме, слишком резко выделяющиеся надбровные дуги, какая‑то угловатость подбородка. Все по отдельности – ни к черту, никакой возможности сложить в радующее глаз целое. А эффект? Точно такой же, как с женским тазом: неизвестно почему у человека вдруг пересыхает горло, а в другом месте набирается влага. Нет, красивой она не была и никогда не будет. Но существует гигантская разница между красотой и привлекательностью, и, производя на свет Курделию фонт Допшпик, природа воспользовалась этим на полную катушку.
– Благодарю.
Возвращенный ему стакан был грязным, а в углах темно‑розовых, с трудом улыбающихся губ он углядел оттенок сырого мяса. И все же ответил улыбкой. Голос у нее был приятный. Слегка простуженный. Как у Ленды. И, как голос Ленды, отдавал скрываемой грустью, за которой стояли житейская мудрость и нечто такое, что отличает женщину от глуповатого подростка.
Он чувствовал, что они могли бы сидеть рядышком и без устали беседовать целыми клепсидрами. Порой он встречал таких женщин. Редко. И поэтому сейчас был здесь, подавал воду и беззаботно улыбался, как улыбается рыцарь даме во время приятного застолья.
Вильбанд столь деликатным не был.
– Словно кнехт какой лакаете, госпожа, – буркнул он. – А женщина вы маленькая. Не поместится, и хлопоты себе наживете.
– Покрупнее тебя‑то. – Что‑то неприятное сверкнуло у нее во взгляде. – Три стопы, одиннадцать с половиной пальцев. Без обувки. А в тебе и трех, думаю, не будет.
– Если встану, – он смело пошлепал по прикрытой брючиной культе, – то будет три и восемь. А стоять могу. Не то что вы… графиня.
Пальцы графини гневно сжались на покрывающем колени сукне, выполнявшем до того роль спины Вильбандовой курточки. Ее рубашку длинной назвать было нельзя, и когда она сидела, по‑везирацки скрестив ноги, у нее могли возникать проблемы. Поэтому, когда Дебрен начал беседу с идиотски глупого вопроса, поинтересовавшись, не замерзла ли она, графиня деревянным голосом ответила, что, дескать, да, а Вильбанд всем на удивление кинул ей курточку и подъехал к скале только после того, как ее голые ноги скрылись под латаной‑перелатанной одеждой.
Потом Дебрен, не спрашивая согласия, прижал щеку к скале, глянул за спину Курделии, пощупал камень рядом с твердеющей шеей. Пробормотал что‑то невразумительное, отправился за водой. Они не разговаривали. Она пила стакан за стаканом, потом, утолив наконец жажду, гордо заявила:
– Я стала графиней, в частности, для того, чтобы первый встречный поганец не дразнил меня карлицей.
– А не по любви? – Камнерез скривил губы в неприятной улыбке. – Бедный граф Крутц.
– Лучше… – Дебрен замялся, пытаясь найти подходящий предлог, – проверь, что там с Зехением.
– Ты только что оттуда вернулся. Жаль, попутно русалку не прихватил.
– Русалку? – Курделия нахмурила брови. – Надо думать, не…
– Нет, – успокоил ее Дебрен. – Мы не браконьеры, если это, конечно, подпадает под определение браконьерства. Мы – о статуе. Я же говорил: Вильбанд – скульптор. Художник.
– Брусчатку художественно укладывает? ‑съязвила она.
– Случалось, – опередил чародея Вильбанд. – Одним талантом не проживешь. Мир полон глупцов, измеряющих его локтями и… пальцами. – Ведьма, кажется, немного потемнела под слоем каменной пыли. – И не надо больше о резьбе. Вы живая, госпожа, а значит, и задание пошло коту под хвост.
– Он получил задание вытесать тебе саркофаг, – пояснил Дебрен, не сомневаясь в том, что графиня тут же скажет Вильбанду что‑то такое, после чего тот примется упаковывать инструменты, принуждая его, Дебрена, выбирать. А выбирать он не хотел. В обоих еще кипела кровь после борьбы, они еще не могли рассуждать здраво, но он уже понемногу приходил в норму. И все лучше понимал, что проблемы отнюдь не кончились. По‑настоящему‑то они только еще начинались.
– И вы думаете, я в это поверю? – усмехнулась Курделия.
– Мне казалось, – с легким укором проговорил магун, – это уже пройденный этап.
– Что? Недоверие? – Она рассмеялась, теперь уже во весь голос. – После жатвы мне стукнет тридцать, Дебрен. Может, я ростом и не вышла, но глупой соплячкой меня не назовешь.
– Мы могли тебя убить, госпожа, – напомнил он.
– Как и я вас. – Она по‑прежнему усмехалась. – И что из этого следует? Что все мы жуть какие благородные? А может, просто дальновидные? Может, Вильбанду не нравится труп графини со следами молота на лбу? А тебе – тело, излучающее боевую магию в смертельной дозе? Этот замок все еще чего‑то стоит, да и каменоломня…
– Каменоломня?
– Что? Удебольд забыл сказать? Я была настолько глупа, что предоставила ему должность управляющего. Но каменоломня по‑прежнему принадлежит мне. В сумме этого вполне достаточно, чтобы власти заинтересовались обстоятельствами смерти. Бургомистр Кольбанца уже однажды пытался прибрать имущество к рукам. Могу поспорить, что и Удебольд охотно вырвет его у меня под любым предлогом.
– Погоди… Ты полагаешь, что мы хотим тебя…
– Не оскорбляй меня, Дебрен. Голова у меня размером не вышла, как и все остальное, но я далеко не дура. Конечно, полагаю. Вернее, подозреваю. Ты только глянь на него! – Она указала на Вильбанда пальцем с овальным, красиво обгрызенным ногтем. Лишь теперь Дебрен заметил, что на руках у нее нет украшений. – Лапы у него, ничего не скажу, как у борца, но ног почти нет. И что делает этот несчастный калека? Резво взбирается в своей тележке на самую высокую в округе гору. Чтобы вытесать саркофаг живой бабе, к тому же неплатежеспособной. Кто в это поверит?
– Удебольд должен был… – Дебрен не договорил. Что‑то заставило его задуматься. А потом уже поздно было продолжать и делать вид, будто все в идеальном порядке. Он не подозревал Вильбанда, не хотел его подозревать, но…
– Ты камнерез, – воспользовалась моментом Курделия. – Из Кольбанца? И запросто принял заказ у моего кузена? Без задатка, на слово? – Она гневно фыркнула. – Идиоткой меня считаете?
Дебрен хотел было возразить, но не успел.
– Нет, – спокойно сказал Вильбанд, потом протянул руку за спину, к сильно покореженному ящику для инструментов, открыл какую‑то крышку, вытащил сложенный вчетверо пергамент со свисающей на тесемке печатью. – Вы правы, госпожа Допшпик. А точнее – девица Римель. – Курделия метнула на него злобный взгляд. – Потому что это больше касается Римелей, а не вас, дворянки.
– О чем ты? – осторожно спросила она.
– Прошло много лет, но в конце концов я получил приговор суда. Не помните? – По растерянному взгляду женщины было прекрасно видно, что она не помнит. – Синий гранит, три локтя на два с половиной, на семь. Из того ущелья, за озером.
– Из Растреска? – Ее мысли несколько мгновений были далеко отсюда. И, пожалуй, в очень далеком времени. Дебрен видывал подобный туман, застилающий глаза стариков, вспоминающих годы юности. Только у них туман излучал хоть и тоскливый, но спокойный свет. Ее глаза помрачнели.
– Тогда его так никто не называл. Ну, разве что между собой. Но при клиентах никогда… Отец ни за что бы… Он был осторожен: уходя утром на работу, обязательно осматривал черенок молота, не треснутый ли. А тут камень для важного памятника, мало того что большой, так еще дорогой, как…
– Ты… это был твой?.. – Она, кажется, побледнела.
– Да, был. Был. Пока вы его со своим папашей не споили и не убедили беднягу, что блок в идеальном порядке, трижды обстуканный и один раз магией просвеченный. Погруженный известной девицей Курделией, которая одна на своих плечах полкаменоломни держит, у старого папочки тяготы с горба снимает и гордо тянет воз семейных традиций. – Вильбанд сплюнул под колесо тележки. – В те времена ее хорошо знали. Первая ведьма, распоряжающаяся каменоломней. Герой‑девка соревновалась с подъемником и двенадцать человек обслуги победила, хоть у нее под конец состязания кровь из носа пошла. О вас в Кольбанце слухи ходили. Некоторые и не очень ладные, но мой отец, возможно, потому, что у самого дочери не было, всегда вас защищал. "Работящая девушка, – поговаривал, – а то, что малость строго к рабочим относится, так оно и хорошо. Потому что мягкую бы они не уважали, а в каменоломне неуважение к человеку запросто позволяет переложить на его плечи вину за чью‑нибудь смерть или увечье. Ну и родителям помогает, а это первая обязанность ребенка". – Вильбанд ненадолго замолчал. Дебрен заметил, что оба стараются избегать друг друга взглядом. – Вы будете смеяться, но когда я слушал этот треп… Парни над вами посмеивались, мол, такая кроха, да и надо мной, что я, дескать, молот с трудом подымаю… по правде‑то говоря, я тогда худющий был, слабый… Но у вас сила была, вы колдовали, а я… Медленно работал, верно, медленно, но если уж что‑то изготовлю, то старые мастера сходились, чтобы поглядеть. Ну и так как‑то… ну, я думал. О вас. Что мы вроде бы немного похожи. И что хорошо было бы познакомиться с ведьмой, которая камни одной мыслью подымает. Я тогда чуть было с отцом за тем гранитом не поехал. Но храбрости не хватило.
Она пыталась что‑то сказать, но не нашла слов.
– Мы даже еще выдалбливать не начали, – продолжал Вильбанд. – Только еще блок передвигали… Ну, отца на месте, только крикнуть успел, а мне обе ноги… Мать меня год отхаживала. Когда я первый раз на улицу выезжал, – он со странной усмешкой погладил тележку, – сказала, что она мной гордится. А когда вернулся, она уже не дышала. Сердце боли не вынесло.
Было тихо, поэтому шаги услышали все. Из темноты ворот появилась неуверенно ступающая фигура в рясе, не обращая внимания на присутствующих, подошла к бочке, наклонилась и пустила на голову струю воды.
– Брат Зехений, – представил его Дебрен, когда первая капля жидких денариев впиталась в щели между камнями двора. – По прозвищу Бочоночек.
Курделия лишь мельком глянула на пришедшего и тут же вновь повернулась к Вильбанду.
– В каком месте треснул блок? – тихо спросила она. Серое лицо, несмотря на промытые водой просветы, как никогда раньше казалось каменной маской. – Ты помнишь?
– На широком конце, снизу.
– Он был похож на клепсидру. – Она тоже хорошо владела голосом. – Они перетаскивали его горизонтально, поэтому и напряжение скопились именно там… Ты уверен, что не в середине?
– Если бы он треснул посередке, – криво усмехнулся Вильбанд, – то у меня были бы ноги, а святой Секаторик не дождался бы памятника. А вы видели, стоит он себе над виноградниками, гордо поглядывает на Кольбанц, благословляет. Размером получился поменьше, чем хотелось, но эффектнее. С тех пор цена кольбанского красного возросла на одну треть, а сухого – даже на пять двенадцатых.
– Кто‑то тут болтает о винах? – забулькал из‑за бочки Зехений. – Кто там с вами?.. Человек?
– Графиня фонт Допшпик. ‑Дебрен подвинулся, приоткрывая прижавшуюся к скале фигурку.
– Э? – Монах прищурился, частично из‑за льющейся на глаза воды. – Это что ж, некромантией занимаешься? Камень не камень, когда‑то в общих чертах человеком была, а использование человеческих останков для совершения действий, близких к жизненным, грех тяжкий и…
– Ты уверен? – Курделия не обратила на него никакого внимания, сверля глазами лицо Вильбанда.
Камнерез молча положил документ на ее прикрытые курточкой ноги.
– Вы обманули отца, – сказал он спокойно. – Суду потребовалось десять лет, но в конце концов даже суд установил истину. Любой подмастерье мог с первого взгляда сказать, что трещина залеплена смесью цемента и каменной пыли. Чем‑то похожим на это. – Он провел пальцем по голой руке ведьмы. Она вздрогнула, но не пошевелилась. И правильно сделала, потому что он тут же отдернул руку. – Возможно, даже точно таким же, потому что дошло до меня, что работа была… говенная.
– Вильбанд…
– Прости, Дебрен. И вы, госпожа. Оценщику важно было качество, а не использованные материалы. А осуждать вас за это, – он снова коснулся пальцами ее руки, но немного ниже запястья, – я не собираюсь. Я знаю, что случается, когда человек разучится работать. Вынужден хвататься за всякие странные способы. Обычно позорные.
– Не перегибай палку, – заметила она.
– Но по правде говоря, – Зехений подошел поближе, массируя разламывающуюся от боли голову, – ты спец что надо, Дебрен. Встречал я оживителей трупов, но то, что здесь… Словно живая болтает.
– Потому что она живая и есть, – буркнул магун.
– Проверяешь, не свихнулся ли я? – догадался монах, ощупывая свежую болячку в редких волосах. – Не волнуйся, парень. Я миссионер, а в миссионеры слабых на голову не берут. Потому что с дикарями и выпить приходится, да и по лбу, бывает, отхватишь ихней палицей… Обращаемые в истинную веру живут в теплых краях, поэтому череп их и от теплового удара защищает. Нет, Дебрен, тот, кто от удара палкой на экзамене бездыханным падает или дуреет, никак в миссионеры не годится. Церковь слишком много в нас вкладывает.
– Кто это? – холодно поинтересовалась Курделия.
– Капеллан группы, – пояснил Дебрен. – Должен был оказать тебе последнюю услугу. Но теперь, – быстро добавил он, – в этом уже нет нужды.
– Я ж тебе говорю, – запротестовал монах, – что облечен полными правами. Нечего меня проверять. Таинство будет совершено, не бойся. Только это… – он поморщился, указывая на ведьму, – рассоедини.
– "Это"? – процедила графиня.
– Легко сказать, – проворчал Дебрен.
– То есть? – забеспокоился Зехений. – Ты что, заклинать можешь только в одну сторону? Соединяешь душу и останки, а разъединять тебя не научили? Чума тебя возьми, – он сплюнул, – что вы, чародеи, воображаете?! Какая безответственность!
– Да нет… Я думал, ты о физической стороне говоришь. Послушай, она живая. Не было необходимости…
– За дурака меня держишь? – Монах обвел собравшихся неуверенным взглядом. – Баба окаменела, падалью несет так, что нос воротит… Кстати, ты должен Вильбанду талер, он был прав, когда говорил о маске.
– Не задерживаю, – буркнула Курделия. – Кому в моем замке воняет, может смело за ворота убираться.
– Ну хватит, Дебрен, – раздраженно проговорил монах. – Конечно, она была грешница, ведьма и вообще тайная язычница, но не дело над трупом глумиться. Пошутил и будет. Приберитесь здесь немного, а я пойду подвал проверю. Надо бы для богослужения малость вина раздобыть.
Он удалился прежде, чем кто‑либо успел раскрыть рот.
– Благодарю за диагноз, – буркнула Курделия, на сей раз не глядя ни на кого. – Коли произнесен, то и тебя я не задерживаю. Ты, вероятно, ценишь свое время.
– У моей барки, – пожал плечами Дебрен, – неделя вынужденной стоянки в Кольбанце. Ее вытащили на берег, перевернули и смолят дно. Переночевать на борту не удастся. А на постоялый двор у меня временно денег не хватит. По правде‑то говоря, я обратился к Удебольду, потому что он обещал харч и постель на время работы. Так что если не выгоняешь…
– Чего ради мне тебя принимать? – криво усмехнулась она. – У меня сердце каменное. Думаю, видно. – Она дотронулась рукой до скалы за спиной.
– Сердце каменное? – Вильбанд вопросительно глянул на Дебрена. Нельзя сказать, чтобы он был удивлен.
Магун пожал плечами и проворчал:
– Это преувеличение. И непонимание процессов, сопровождающих петрификацию. Хотя, конечно, слабую связь усмотреть можно. Ну, например, ту, что только явных подлецов осуждали на такую смерть. Это дорогие чары. Человека надо действительно крепко ненавидеть, чтобы подвергнуть такой казни. Лучше всего коллективной, тогда стоимость раскладывается на большую группу мстителей. Ну а как известно, большинство людей оказываются жертвами не случайно встретившихся добряков, а, как правило, законченных подлецов.
– Благодарю, Дебрен! – чуть заметно улыбнулась Курделия.
– Не слышал я, чтобы кто‑то отзывался о вас хорошо, – тихо сказал Вильбанд. Прозвучало это как извинение.
– Известно также, – продолжал Дебрен, – что у жертв удачно проведенного колдовства отмечены специфические изменения в сердечной мышце. Ибо это основывается на минерализации тканей и осаждении минералов в основном на мышцах и коже. У тех, кому посчастливилось, образуется слой эпителия, защищающий стенки сосудов от повреждения минералами, поступающими из крови. Неудачники же – то есть те, что прожили дольше, – выработали себе устойчивую оболочку, что‑то вроде скорлупок улитки, которые, впрочем, соединены меж собой достаточно эластично. И в том, и в другом случаях у человека, подвергнутого воздействию колдовства, сердце должно быть как колокол, чтобы вообще пережить первую фазу. Вероятно, отсюда и пошли сказки о каменном сердце. Дескать, сильное, то есть твердое, а если твердое, значит…
– Не крути, – спокойно прервала графиня. – Оба мы знаем, что добряк уже три месяца гнил бы в земле. Я выжила, потому что сердце у меня как алмаз. Я говорю о физических свойствах, а не о ювелирных. Алмаз – твердое, значит. Я убила мужа, отца, мать и брата. Каждого – весьма гнусным способом и отнюдь не в состоянии аффекта. Я чудовище, Дебрен. Взгляни в глаза правде и вали отсюда.
– Это твой дом, госпожа, – холодно поклонился он, но не поднялся. И правильно сделал.
– А вот это как раз вопрос спорный, – проворчал Вильбанд. И добавил, поймав удивленный взгляд чародейки: – Может быть, вы наконец соблаговолите посмотреть на приговор? Достаточно верхней его части.
Она посмотрела. Пергамент был заполнен мелкими буковками, поэтому, чтобы его прочесть, потребовалось некоторое время.
– Моральный ущерб… – Она поморщилась, не отрываясь от текста, и потому упустила возможность увидеть явно покрывшееся румянцем лицо Вильбанда.
– Не в этом дело, – тихо и быстро сказал он. – Нижнюю часть читать не обязательно. Смысла особого нет… Но остальное…
Она все же дочитала и подняла глаза. Совершенно пустые.
– Сожалею. – Голос тоже был равнодушный. – Большая часть присужденного – в наличных. Не скажу, чтобы чрезмерно насчитали за твои ноги, но даже то, что насчитали, я не отдам. Не могу, – добавила она чуточку быстрее, хоть он и не пытался протестовать. – Звонкой монеты я здесь вообще не видела с тех пор, как стала графиней. Блаженной памяти Крутц был копией Удебольда. Все, что заводилось в кошельке, моментально спускал. Вино, девки, турниры…
– Он сражался? – После разговора с Беббельсом Дебрен представлял себе графа немного иначе.
– Ставил на результат. Но и тут почти ничего не понимал, поэтому, как правило, ошибался. Короче говоря, питались мы неважно. Если б не я, то давно бы…
– Ты его своим наследством выручила, госпожа, – договорил магун.
– Забудь про госпожу. Ты тоже, Вильбанд, если это принесет тебе хоть каплю морального удовлетворения. Потому что на денежное возмещение ты рассчитывать не можешь.
– У меня есть решение суда, – напомнил он. И, подражая Дебрену, добавил: – Госпожа.
– Вижу. – Она сложила документ, протянула Вильбанду.
Дебрен заметил, что с пергаментом она обращается осторожно, стараясь не испачкать. Вильбанд взял лист, махнул им, отгоняя какую‑то назойливую муху. Несколько других кружили над собачьей шкурой и головой графини.
– У меня был хороший юрист, – медленно проговорил он. – Пазраилит. Он сразу же сказал, что на серебро рассчитывать нечего. Трезво оценил ситуацию и посоветовал в иске сильнее налегать на второстепенный ущерб. Голод, холод, ревматизм и прочие недуги, вызванные бедностью. Потому что потерянные заработки все равно пропали. Он был прав, как вижу. Вероятно, вы не до конца прочитали, потому что суд тоже большого значения заключительным параграфам не придавал, однако, кроме возмещения наличными, присудил мне также право истребовать покрытие других видов ущерба. Натурой.
– Ревматизма, как ни странно, у меня еще нет, – пожала она плечами. – А остальное испытала в избытке. Видишь эту дворнягу? – Она указала на собачью шкуру. – Я весь март за ее счет прожила. А весна в этом году была теплая. Вроде бы хорошо: от холода не померла, зато малого недоставало, чтобы от поноса загнуться. Ну, что вылупился? Думаешь, сколько времени можно гниющего пса есть? И кишки здоровыми сохранить? Сейчас‑то я уже немного подзакалилась, но вначале…
– Дом мы тоже потеряли, – прервал ее Вильбанд. – На оплату медикам пошел и на штрафы… Потому что отец серьезный контракт на изготовление того Секаторика подписал. Так что первым делом мне в замке помещение полагается. – Он обвел взглядом фасад. – Можете посоветовать какую‑нибудь удобную комнату? На первом этаже, если не возражаете.
– Ты хочешь… – Она не договорила.
– Не бойтесь, госпожа, я человек не мстительный. Да и молодыми мы в то время еще были, так что трудно вас с Людфредом равнять. Я не стану жрать в окне, подглядывая, как вы тут собакой или вороной травитесь. Поделюсь, как порядочный человек. Даже вином из погреба, хоть в основном‑то я думаю его на продажу пустить.
– Ты намерен поселиться в моем замке?! – Теперь ее изумление было сровни бешенству. Однако Дебрен предчувствовал осложнения. – Да ты, никак, умом тронулся?
– Потому что хочу пожить в настоящем доме под настоящей крышей? Так и ты, графиня, похоже, тронулась малость. Поспорю, что ты тоже многое дала бы…
– У тебя нет дома? – уточнила она. – И ты голодаешь?
– Я хорошо зарабатываю, – сказал он тише. – Без лишней скромности – лучший резчик по камню в Кольбанце. Но именно поэтому цех постарался предоставить мне половинные права. Всего лишь подмастерья, зарабатывающего жалкие медяки. Я шедевр создал, так они отыскали древнее решение, обязывающее цеховика оборонять доверенную нам часть стены. То есть успеть добежать, пока колокола зазвонят, а потом из лука стрелять и пращей работать, потому что они за нами числятся. Так я из восьми стартовавших от ратуши кандидатов третье место занял. Самодвиг подрессорил, – пояснил он, шлепнув по тележке. – Коробку разворота на настоящую коробку скоростей переделал. Ну, так паршивцы лук на арбалет поменяли, дескать, решение‑то еще в ранневековье было принято, и лук – это пережиток, а по правде, просто надеялись, что я в одиночку тетивы не натяну, потому что арбалет, ясное дело, должен быть скорострельный, ногой натягиваемый, такой, как ваш.
– И ты сдался?
Дебрену показалось, что в голосе графини прозвучало сочувствие.
– Я зацепку для стремени сделал, – усмехнулся Вильбанд, показывая стальной болт в передней части рамы. – Здесь зацепляю и… Можно?
Он потянулся к прислоненному к скале арбалету. Курделия замялась, но подала оружие. Вильбанд укрепил на болте металлический захват и мгновенно завершил показ. Дебрен заметил вспышку одобрения в глазах графини.
– Тебя отсеяли, когда надо было взбираться на стену? – догадался он.
– На стену я влезал. С тележкой, – упредил Вильбанд раскрывающиеся губы ведьмы. Слабо улыбнулся, пошлепал по могучему бицепсу. – Я забочусь о руке, много упражняюсь. Но у князя в это время умерла дочка, и надо было подумать о заказе крупного мавзолея с барельефами. Чертовски выгодный контракт, потому что князь девчушку обожал и с расходами не считался. Ну так и цеховики тоже перестали считаться. Скинулись, подкупили некоторых советников, городская дума проголосовала за начало дорожных работ как раз на нашем участке стен. Ямы такие выкопали, что один пьяный парень убился, а двое поросят и ребенок утопли. Переходы, разумеется, такие положили, что мой самоезд не умещался. И я провалил испытание на скорость.
Курделия несколько мгновений присматривалась к нему, потом протянула руку. Он молча вернул арбалет. Она так же молча приставила его к скале.
– Ослабь тетиву, – посоветовал Дебрен. – Если долго держать ее натянутой, то…
– Оно из листового металла вырезано, – указала она на стремечко. – Попробовал бы ты босой ногой натянуть… Хорошо, что я к этой скале приросла и ходить не могу. Так что неосмотрительно не…
Она резко умолкла, когда рука Вильбанда бесцеремонно откинула край курточки, выловила маленькую ступню. Снизу Курделия не пыталась ничем ее прикрывать, исходя из верного предположения, что вполне хватит и естественной грязи. Однако серость кожи здесь была умеренной, и темная полоса, бегущая вдоль середины ступни, сразу бросалась в глаза.
– Надо было что‑нибудь подложить, – сухо бросил камнерез.
– Надо было не накидываться на меня с молотком, – ответила она так же резко. Однако Дебрен мысленно отметил, что высвободить зажатую мужскими пальцами щиколотку она не пыталась. Может, решила, что это бесполезно. Лишь при сравнении с сильными, огромными, как буханки хлеба, руками Вильбанда со всей ясностью чувствовалась хрупкость ее маленького тела. Они были почти ровесники, но сейчас гораздо больше походили на отца и маленькую дочку. А дочки, как известно, не вырывают у папочек больные ножки.
– Нечего было прятаться. – Вильбанд послюнявил большой палец и осторожно протер им синяк. – И не изображать из себя голема.
– Я не изображала, – буркнула она, не сопротивляясь. – Просто время выгадывала. Если б ты полез сюда с арбалетом, я бы заметила тебя раньше, чем ты меня. И выстрелила бы первой.
– А откуда ты вообще знала, что кто‑то идет? – заинтересовался Дебрен. – Невозможно так вот… раз‑два… ну и…
– Я не знала, но вот это, – она коснулась серой щеки, – не из‑за вас. Я большую часть времени так сижу… Солнце сильнее нагревает темное. Ну и животные ближе подбираются, легче поймать. А люди… – Она осеклась, послав Вильбанду странный долгий взгляд. – Люди легче трезвеют.
– Люди? – Он не понял. – Трезвеют? Ты хочешь… вы хотите сказать, что здесь собираются какие‑то пьяницы?
– Пьяницы? – Она задумалась. – Ну конечно. И они тоже. И каждый лезет в погреб. Но я не об этом.
Только теперь, воспользовавшись тем, что он смотрит ей в лицо, она многозначительно глянула на удерживаемую Вильбандом щиколотку. Вильбанд, немного смутившись, отдернул руку.
– Вы, конечно, заметили трупы. – Она указала подбородком на перевесившегося через стену человека, у которого были видны только ноги и ягодицы. – Так ты поэтому полез сзади, Дебрен? – Чародей кивнул. – От зараза! Не ожидала я, что заявится еще кто‑нибудь. Три месяца, а кроме Индюков, только однажды… Поэтому и не заперла ворота.
– Ворота?
Она пожала плечами, показала головой, чтобы он подвинулся. Потом, нахмурившись, глянула на надвратную башню. Точнее – на большой деревянный ворот у ее стены. Что‑то стукнуло, под воротом мелькнула железная собачка, и барабан, приводимый в движение натянутой веревкой, начал вращаться. Зубастая решетка, невидимая с того места, где они находились, ударила о камни, и приспособление замерло.
– Поднимать тяжелее, – грустно улыбнулась она. – Когда‑то я и из окна спальни… – Она ткнула большим пальцем себе за спину. – Но в те времена я на завтрак одна курицу съедала, а не ворону раз в три дня. Так что простите, если вы действительно люди порядочные и вам досталось ни за что. Я подумала, что баба может вернуться, ну и поэтому не запирала. Недавно я от усилий потеряла сознание, поднимая решетку, и меня чуть было волк не сожрал.
– Что за баба?
– Та, что с Индюками. Они вчетвером пришли. Ночью. Повезло, что ночью, потому что этот вон, – она указала на висящий на стене труп, – дважды успел выстрелить. Брата страховал и днем точно бы попал. Я старшего кинула в небо, когда младший стрелять начал, а сестренка бегом в замок – и с топориком на меня. Я затолкала ее обратно в ворота, так что она аж юбкой накрылась. Потом те двое уже померли, так что она не вернулась, но я подумала: а вдруг она очухается, да еще своего любовничка к потерям причислит? Тогда уж точно вернется. Вот я и не стала запирать ворота. Лучше, чтобы она разъяренной в ворота полезла, чем остывшей и расчетливой, как Дебрен…
– Надо было и ее… – Вильбанд показал наверх.
– Легко сказать. Я – отталкивающая.
– Ни фига подобного, – буркнул он, отводя глаза, но тут же решительно договорил: – Немного грязновата, чуточку низковата, ну и худовата, но чтобы сразу уж так – отталкивающая…
– Я о колдовстве говорю, – перебила она, удивленная и смущенная. – Вообще‑то это даже не колдовство, а так, природный дар. Не знаю, как он действует. Просто могу отталкивать. От себя и только по прямой. – Она обеспокоенно усмехнулась. – Индюковой бабе пришлось бы на три сажени подскочить, чтобы я ее за стены, как брата, поверху отправила.
– А его как?
– Он здесь стоял. – Она обеими руками шлепнула по камню рядом со своими бедрами. Вильбанд, удивленный, собрался было что‑то сказать, но, к счастью, сообразил раньше, чем спросил.
Некоторое время висело неловкое молчание.
– Считай, повезло, – наконец проворчал Вильбанд.
Дебрен наклонился, поднял лежащее рядом с собачьей шкурой посеребренное зеркальце. Ручка была длинная, но не настолько, чтобы, вытянув руку, женщина четырех стоп роста могла поднять зеркальце выше скалы и навести чары на тех, кто подходит сзади. Поэтому Курделия добавила малоизящный удлиняющий элемент в виде берцовой кости, привязанной к ручке.
– Так ты воспользовалась этой штуковиной, чтобы стрелять в меня? А как с отдачей?
– Я научилась минимализовать. А заклинание было слабое. У меня сейчас сил нет. На твое счастье.
– А раньше были? – медленно спросил он. – Эта кость… Человеческая, верно?
– Да. – Курделия уже не улыбалась. Хотя к ее слегка вызывающему тону улыбка, кривая и презрительная, пришлась бы очень к месту. – Ты правильно думаешь. Индюки были не первыми. Это – человечья.
На Вильбанда она не смотрела.
– Случайная жертва? – Дебрен указал на скрытые в тени поломанной фуры останки того, что он вначале принял за скульптуру. – Заклинание не туда пошло? Да?
– Нет. – Она смело взглянула ему в глаза. – Он заявился спустя неделю после стычки. Худой рыжий паршивец. С собакой. Этой. – Она ногой тронула шкуру. – Псина между прутьями протиснулась, а он как‑то взобрался на стену. Веревки у него не было.
– Почему… – Вильбанд недоговорил.
– Потому что совести у него не было тоже. Полдня по замку бродил. Меня трудно было не заметить. – Она подняла конец красного шнура. – Тогда‑то на мне еще было платье и чулки, а я была чистая. Я говорю о внешности, – добавила она тише. – Потому что остальное… Но у меня уже тогда давно в кишках пусто было. В пузыре тоже. Да и гонора через неделю тоже маловато осталось. Я умоляла его поднести мне хотя бы кубок воды… Сначала он глухим прикидывался, а потом, когда до вина добрался, жутко смеяться стал, заявил, что ведьме он даже кубка мочи не подаст. Дескать, говорил, я его маленькую сестренку голодом и жаждой уморила. Я сказала, что коли так, то уж лучше пусть он меня добьет. "А почему б и нет", – говорит. И гляжу, с арбалетом возвращается. Тогда я его и прикончила. Собаку тоже пришлось убить: она хозяина выручать вздумала. Вообще‑то она жизнь мне спасла: на ее крови я первого дождя дождалась, а на мясе – первой пойманной крысы. Парня… ну, пожалуй бы, есть не стала. А кость – это после того, как птицы его скелет наголо обглодали. Если по правде‑то, парень жизнь мне сохранил. Потому что когда я кумекала, как бы сюда его останки притащить и использовать в качестве приманки, то придумала из платья веревку сплести, а из чулок – фитиль на ее конце. Платье было шелковое, – пояснила она, – плохо воду впитывало. Но, к счастью, на приличные чулки Крутц денег пожалел, и после дождя было что пить. Бросаю в водоемчик. Воды‑то там даже после дождя не ахти как много набирается, но грязь ее впитывает, а фитиль, если полежит, малость тоже немного набирает.
– Это правда? Ну, я про сестру? – тихо спросил Вильбанд.
Дебрен пододвинулся ближе к скале, не скрываясь, но и не демонстрируя, начал водить пальцем по камню в четверти стопы от спины Курделии. Она не отреагировала.
– Правда. Не точь‑в‑точь, но правда. Я же сказала – я чудовище. Сердце у меня каменное. И неудивительно: по бабке я пазраилитка, к тому же из банкиров, а дед у меня гном… – Дебрен, пораженный, вздрогнул. – Да‑да. Не видно разве? – Она провела ладонью по лицу. – Лицо грубое, румяное, нос никудышный, сердце как колокол… Тютелька в тютельку гномья баба. Наверное, поэтому я еще жива. Гномам холодный камень под задницей не страшен. Ну а по отцу, горняку с дедов‑прадедов, я силикоз получила, который тоже сердце укрепляет. Неудивительно, что из такой смеси уродина вылезла.
– Я спрашивал о сестре рыжего, – тихо напомнил Вильбанд. – Что ты с ней сделала?
– С ней? Ничего. Вот с корчмой – да. Той, что на перевале. Вы должны были мимо проезжать. Она раньше была молочной, а я дотацию отобрала.
– Молочной? – удивился Дебрен. – Корчма?
– Когда‑то у нас в Униргерии княжил князь‑демократ, кретин что надо. Это его идея. Дескать, если в корчмах молоко дешевле продавать, то это беднякам поможет. Несколько скарбиев на этом крепко подзаработали, система‑то расчета дотаций провоцировала злоупотребления. Много бедных от голода поумирало, ведь пришлось подати повысить, чтобы чиновникам было что красть, да еще что‑то на дотации оставалось. Потом, когда люди уже привыкли к доброте государственной, наследникам князя было не с руки декрет менять. Тем более что и они тоже не внакладе были.
– Зарабатывали, что ли?
– Ну, не напрямую. А потом корчмарь, чтобы открутиться от обязанностей и отделаться от баб с горланящими детишками, которые ему своим ревом серьезных клиентов распугивали, вынужден был предприятие закрыть и подать заявку на новую концессию. Новых‑то субъектов декрет не затрагивал. Ну а концессии, как известно, князь выделяет. И тоже не за так.
– Но ведь и дотирует, – заметил Дебрен. – Интересная мыслишка: дешевое молоко в корчме… А все прочее…
– Дешевое вино, – поправила она. – Дотация шла корчмарю, а он обязан был молоко в меню указывать и продавать без наценки. И другие молочные продукты тоже. Ну и чтобы напитки не прокисали. В основном‑то речь шла о молоке, но закон не уточнял, короче говоря, подвалы за счет этого фонда модернизировали. Самые ловкие корчмари быстро с колбас на сыры перешли. Но их только с напитками подавали, как закусь. Дешево, поэтому клиенты охотно брали. А если бедная женщина с детьми приходила, то ей объясняли, что дотация только‑только кончилась и будет лишь в следующем месяце. Впрочем, и там, где в молоке никогда недостатка не было, действительно бедные за ним не шли. Только тупицы из дворца могли придумать, что бедняки в корчмах столуются. Дома всегда дешевле, а хозяин обязательно в цену размер пошлины и подати включает…
– Тогда почему тебя парень в смерти сестры обвинил?
– Потому что когда я отменила графскую дотацию, напитки в корчме подорожали, и его отец стал больше пропивать. Мать голодная ходила, молоко у нее в груди высохло, ну и… Ты что делаешь?
Дебрен не отнял руки, хотя она уже касалась рубашки, охватывающей лопатки графини.
– Хотелось бы тебя обследовать, – буркнул он после недолгого молчания.
– Зачем? – спокойно поинтересовалась она. И продолжала, не дождавшись ответа: – Я слышала о людях, колдовством превращенных в камень. Но никогда – о чарах, обращающих камень в живую плоть. Камень в мясо не превратишь. Даже Махрус лишь вино в воду превращал…
– Наоборот, – поправил Вильбанд.
– Извини. Наша каменоломня в лесах затерялась, вдали от церкви, а отец никогда особенно‑то религией… Так что я в этих делах не очень кумекаю.
– Есть такой илленский миф. – Камнерез пропустил ее объяснение мимо ушей. – О скульпторе и женской статуе который…
Она неожиданно улыбнулась.
– Знаю. Мама любила романтические истории. Верила, что… Они ждали, но она не договорила. Дебрен кашлянул вытащил палочку.
– Сказки сказками, но мы люди взрослые. И, я бы так сказал, крепко на земле стоим.
– Хоть и колесами, – усмехнулся Вильбанд.
– Хоть и ягодицами, – сверкнула мелкими красивыми зубками Курделия. – Понимаю, Дебрен. И подписываюсь обеими руками. Давай напрямую. Честно говоря, я истосковалась уже по откровенному разговору. Крутц, паршивец, в молодости при дворе пажествовал и так исхитрился, что даже когда наверняка врал, то говорил, будто это из любви. И распространялся о мучениях, которые такая ложь причиняет его душе.
– Он тебя колотил? – покраснел Вильбанд.
– А ты как думал? – Она тоже немного разрумянилась. – Я жженой ему была! Может, и маленькой, может, и скверной, но ведь что‑то он ко мне чувствовал. Вот и бил, как обычай требует. – Она пожала плечами. – У меня своя гордость. Я бы ушла, если б он вовсе‑то уж… Но он бил, – тихо докончила она. – Приходилось…
– Не понимаю, – признался Дебрен. – Тогда как же, в конце‑то концов, униргерцы любовь проявляют? Избивая жен или не избивая?
– Ты тоже нас садистами считаешь? – спросил задетый за живое Вильбанд. – Конечно, во время войны жуткие вещи…
– Глупый вопрос, – отмахнулась Курделия. Но где‑то в глубине ее глаз таилась тщательно скрываемая неуверенность. – Конечно, рукоприкладством. Но искреннем, от сердца идущем. А Крутц… Ничего не скажу, порой и за плетку хватался. Но бывало, притомившись, в окно пялился.
– Мой отец, – торжественно заявил Вильбанд, – ни разу маму не тронул. У нее сердце раньше бы от горя разорвалось. И она лишь потому его на год пережила, что надо было за мной присматривать. Вот так у нас любят, Дебрен. Не плеткой.
Ведьма бросила на него раздраженный взгляд.
– Глупец. Моя мама тысячу раз втолковывала мне, что у мужчин всегда так страсть проявляется. Как у женщин – истинная материнская любовь. Скверная мать, к примеру, скажет только: "Не лазь больше в ров, сынок" и спокойно продолжит сплетничать с соседкой. А любящая так сопляку по заднице надает, что тот неделю на ней… Ну, что так смотришь? Может, я не права?
– Прости, – проворчал Дебрен. – У меня нет ни жены, ни детей. Насколько я понимаю, отец… иногда матушку…
– Не иногда, а часто. Он был очень вспыльчивый, – проворчала Курделия, отводя глаза. – Работа у него была нервная, постоянные неприятности. А мама его не любила. Обозлишься тут, ежели собственная жена…
– Откуда ты знаешь, что не любила?
– Он постоянно ее этим попрекал. "Четырнадцать денариев, – говорил, – и старая перина. И это называется приданое. Что ты сделала, чтобы я тебя любил? Ну, говори, что?"
– Он любовь размером приданого измерял? – возмутился Вильбанд. – Простите, госпожа графиня, но батюшка ваш дебилом был что надо!
– Сам ты дебил! – отрезала она. – А чем же ее еще измерять, любовь‑то? Словами? Жена должна мужу опорой служить, а не гирей на ногах! Бог для того женщину создал, чтобы она мужчине помогала! Я с детства так делала. Не то что мать! Отец бил, но я зубы стискивала и помогала! И что? Пожалуйста: у меня есть замок и каменоломня! Я – вдова прославленного рыцаря! Имею графский титул! А почему? А потому, что всегда поступала как полагается! Шести лет от роду я главному деятелю из союза горняков башку камнем раздолбала! Он бастовать призывал, уверенный в безнаказанности, потому как указ вышел, что хозяин не имеет права такого типа палкой из каменоломни или с мануфактуры выгнать. Ну, так я в лесу притаилась и…
– И это, по‑твоему, повод для похвальбы?
– Они собирались нас с сумой по миру пустить, нищими сделать, чтобы папка с отчаяния повесился, а мама в шлюхи пошла. Я не знала, что такое шлюха, но когда мне отец растолковал, что ею будут брусчатку вытирать и разную дрянь из письки выливать, то я врезала цеховику за сто шагов таким камнем, что родственникам пришлось его по одежде распознавать. И призрак банкротства от каменоломни отогнала. Шестилетка! Вот как любить надо! Вырвало меня от усилия, что‑то в хребте лопнуло, кровь носом пошла, но я сделала то, о чем папка просил. Он меня по голове погладил – первый раз в жизни!
Какое‑то время стояла тишина.
– Ты тогда маленькая была, госпожа, – прервал молчание Вильбанд.
– И не шибко понимала, что делаю? – криво усмехнулась она. – Ничего подобного. Понимала. Раньше, бывало, издевались надо мной. Смеялись, что я такая маленькая. Камнями кидались. Один меня чуть валуном не придавил, хоть видел, что я внизу в куклы играю. Другой уговаривал в каменоломню заглянуть. Не огражденную. Отцу отомстить не могли, так на мне отыграться пытались. А когда я профсоюзника цехового убила, так сразу все прекратилось.
– Ты тоже прекратила?
– Я – нет. Но убить уже никого не пробовала. Потому что в наших горняков в основном бросала. Законы запрещают бить работников, вот отец и велел мне мыслью с помощью камня то одному, то другому лентяю приложить. Иногда передавал меня цеховикам, чтобы я и у них порядок навела. Иначе не получалось. На каменоломни в основном попадают крестьяне, привыкшие батрачить, а такого, если его батогом не вздрючить, то и работы не увидишь. Никакой. А им союз вдолбил в черепушки, что бить их нельзя. Жаловались на нас, но прокурор и слушать не хотел, ведь нынче, как ни говори, не ранневековье, за мысли не наказывают. Я старалась никого не обидеть, но, бывало, ломались ребра или бедренные кости. Случайно. И один даже был смертельный случай. Никуда не денешься. Мама научила меня, что самое главное в жизни – любовь. А я любила не отлынщиков, которым бы поменьше работать да побольше получать, а только свою семью. Ту, которая уже была, и ту, которая еще только будет. Будущего мужа, детей. Каменоломня должна была процветать, потому что от этого мое наследство зависело, а от наследства, известное дело, супружеское счастье. Я тысячу раз от родителей слышала, что любовь без серебра – пустой звук, пшик. И отец, и мать мне это втолковывали. Я спрашивала, почему мама плачет, а папа кричит и так жестоко нас избивает. Ну и мне объяснили, что все это как раз из‑за недостатка любви. Потому что мама какие‑то жалкие четырнадцать медяков в супружество внесла и во время беременности не тужилась и коротышку ему родила, а не дочь. А папу так огорчала эта мамина бесчувственность, что его трясло аж. Тогда я решила, что мое семейство я таким несчастным не сделаю. Даже если придется с помощью мысли перебить всех рабочих в каменоломне.
– Ты чудовище, – буркнул Вильбанд.
– Именно это я тебе и долблю, – нетерпеливо пожала она плечами. – Все существа подразделяются на чудовищ и жертв. Лев и волк, например, относятся к первым. Так же, как рыцарь, банкир либо хозяин каменоломни. Такой порядок установил Бог. Поэтому, если маленькая львица отцу охотиться не поможет, маленькая дворянка – собирать оброк, а дочь банкира – долги, то это не к благосостоянию приведет, а к вырождению. И дури. Потому что тем самым они сами себя лишают шансов на нормальную жизнь, на семейное счастье. Кто такую в жены возьмет? Да и зачем? Чтобы она ему малышей голодом уморила?
– Можно жить, не заставляя страдать других, – проворчал Дебрен.
– Может, и можно, – согласилась она. – Но мы существа влюбчивые. Без любви жить не умеем. Мама говорила, всему виной, вероятно, каменное сердце. Такая уж физиология. Что его вроде бы надо чем‑то согреть, чтобы оно как нормальное, из плоти, кровь накачивало. Может, шутила, как знать. Но факт, что бабка с гномом сбежала на беду и мытарства, хоть он не то что пазраилитом или банкиром не был, но и вообще человеком. Мама за папу вышла и никогда его не бросала. А могла, Апельблюки ее уговаривали. Одна знаменитая чародейка приезжала, в обучальню хотела взять, потому что мама ужас как талантлива была, особенно в том, что касается чар. А ведь никогда никаких самоучителей не покупала. Отец не соглашался, так что чарам она не научилась.
– Ничего удивительного, что не соглашался, – проворчал Вильбанд. – Мог бы, прохвост, как Индюки кончить.
– Глупый ты. Она бы его никогда не обидела. Да и он ее тоже… Папка был человек экономный, поэтому я знаю, что когда он дрался, даже в ее хорошие дни, до крови избивал и ногами колотил, то все равно супружеские обязанности исполнял. Неуклонно. – Дебрен заметил, что у камнереза темнеет лицо. Сам он, тоже смутившись, затолкал палочку в остававшийся между графиней и скалой зазор. – Ни одной возможности не пропустил, не то что этот паскуда старый Индюк. Ужасно о сыне мечтал.
– Кто‑то тут о птицах заговорил? – Зехений подошел с солидным жбаном в руке и с интересом глянул на Курделию. – Дебрен, ты не шутил? Вы действительно живая, графиня?
– Живая, – выручил ее магун. – И не о птицах мы говорим, а о тех мошенниках, которые пытались… – Он замялся, передвинул конец палочки к тому месту, где бедро соприкасалось с камнем. – А собственно… Прости, что я о таком спрашиваю, но как он это собирался делать? Там, внизу, ты что ли не…
– …приросла? Приросла. – Голос у нее был спокойный. – Когда они первый раз пришли, то, ясное дело, пытались. У одного так даже что‑то в бедре стрельнуло, хромым уходил. Конечно, ничего у них не получилось, потому что куда ж ноги‑то девать? – Она показала рукой, как мало места остается между ней и скалой, на которой она сидит и на которую опирается. – Но им, понимаешь, уж так приспичило, что старший надумал заняться этим по маримальскому методу.
– Вы о… – Зехений, кажется, и без того знал, о чем речь, потому что широким взмахом руки осенил себя кольцом. – Ну, мерзавцы!
– Я ослабла очень, много дней дождя не было. – Она указала на бассейн с фонтаном. – Они застали меня врасплох. Когда я очнулась, вся троица стояла надо мной, невозможно было защититься. А еще меня так мучила жажда, что я почти без отвращения думала об этом.
– Ты что такое сказала, несчастная женщина?! – Зехений схватился за голову, на сей раз обеими руками. – Полгода поста! И по сто молитв перед каждым приемом пищи!
– Не перебивай, поп, – вступился за Курделию Дебрен. – Она же сказала, что почти. Да и что она могла сделать? Одна маленькая полуокаменевшая женщина, голодная, слабая, обезвоженная, а тут – три бугая. Что ей было делать? – повторил он.
– Подумать, – криво усмехнулась ведьмочка, встревоженная, пожалуй, меньше других размером наложенного покаяния и воспользоваться репутацией, созданной недоброжелателями. Не успели эти Индюки с меня платье сорвать, я крикнула, что у меня тяжелый, чертовски заразный, передающийся половым путем сифилис.
– И это… правда? – неуверенно спросил Дебрен. – Извини, что интересуюсь, но от состояния организма может многое зависеть, и…
– Нет. – Как‑то так получилось, что, отвечая, она глядела на Вильбанда. – Крутц, тот действительно полдеревни заразил, но на меня это как‑то не перекинулось. Ничто как‑то не перекидывалось, – она вздохнула, – ни хорошее, ни плохое.
– Значит, солгала, – сурово заявил монах, – пожалуй, с добрыми намерениями, ибо это было бы чужеложство. Однако же, если взглянуть с другой стороны… Бедняга наверняка бы выжил, а будучи живым, либо грех свой покаянием смыл, либо по крайней мере на исповеди очистился бы. А так – умер, не избавившись от сего дьявольского клейма. Получается, ты в ад человеческую душу отправила. Дьяволу на утеху. – Он вздохнул. – И как же мне с тобой быть, дщерь моя? В инквизицию сообщить? Вроде бы обязан – ибо ты ведьма.
– Лучше, – посоветовал Дебрен, – выпей и загляни на кухню. Госпожа графиня наверняка голодна.
– За вино, по правде‑то, я тоже душу отдам, – пошутила она. – Налейте малость, братишка.
– Винца захотелось? – удостоверился миссионер. – Ну что ж, хорошо. Так вот пусть покаяние будет таким: никакого вина. Лучше выпей воды вон из той бочки. Что‑то мне мнится, она тебе нужна. Дебрен, присмотри, чтобы она два… нет, три стакана выпила. Вам, графиня, это будет стоить… Ну, какие‑то символические двенадцать денариев. Вы богаты, а нам пришлось, – опередил он возражение чародея, – бочку на большую высоту закатывать.
– Три месяца я ни о чем так не мечтала… – Она не договорила, видя, что Зехений удаляется. Ореховые глаза яростно сверкнули, рука сама потянулась к берцовой кости с укрепленным на ней зеркальцем.
Дебрен схватил ее за запястье.
– Это чудак, – буркнул он. – Но пришел сюда, не требуя взамен серебра. Ради тебя. Бескорыстно.
– Как же! – фыркнула она. – Еще один после Вильбанда любитель моих вин! А их там осталось – садись и плачь! Хочу перед смертью еще хотя бы раз…
– Я принесу. И еще что‑нибудь теплое, если среди съестного в кладовке что‑нибудь пригодное к употреблению найдется. Но у меня есть условие.
– Дебрен, – горько улыбнулась графиня, – может, я немного перебрала, когда о душе говорила, но еженощно мне снится тарелка горячего супа и кружка красного сладкого. Я бы все отдала за один такой обед. Все.
– Я поеду, – неожиданно заявил Вильбанд и, видя удивленные взгляды, добавил: – После трех месяцев в кладовке вряд ли что‑нибудь съедобное осталось, но я из любой снеди суп сварю.
Взгляд графини неожиданно потух.
– До вина намерен добраться? Только не лги. Погреб глубокий, лестница крутая. А где твои ноги? Не вздумай сказать, что без всякой выгоды…
Вильбанд долго и без тени уважения глядел ей в глаза. Потом губы у него сложились в не очень красивую улыбку.
– Не без выгоды. Но раз уж вы все отдать готовы…
– У тебя на руках судебное решение, – пожала она плечами.
– Этого оно не касается.
– Тогда что тебе еще примечталось, парень? Не считая жизни в моем замке, опустошения моих кладовых и опорожнения последней бочки моего вина? А?
– Более приятная обстановка во время еды. Умойтесь, госпожа. Зачем же так вонять – без надобности.
Курделия залилась румянцем. Вильбанд, не дожидаясь ответа, толкнул рычаг и направился к дому. Дело шло неважно, тележка упорно сворачивала вправо, что‑то скрипело в наборе шестерен, неожиданно потребовалась помощь базальтовых грузиков. И все же калека оказался вне предела досягаемости голосовых связок ведьмы раньше, чем она спохватилась.
– Нет, вы слышали?! Ну и хам! Дебрен неопределенно ухмыльнулся.
– Тебе тоже мой запах мешает?
– Упаси Боже, – усмехнулся он. Она не поверила, поэтому он пояснил: – Я малость заблокировал обоняние. Так, заклинаньице небольшое.
– Очень мило с твоей стороны, – проворчала она.
Некоторое время они сидели молча. Дебрен с помощью палочки зондивал скалу. Ту, что располагалась около графини, и ту, которая была самою графиней. Курделия смотрела на стену замка.
– Он был прав, – сказала она вдруг, – в смысле самоубийства. Вообще‑то хорошо, что вы пришли. Во‑первых, раскрыли мне глаза на некоторые вопросы. А во‑вторых, мне представилась оказия. Пожалуй, неповторимая. Ты не мог бы…
– Нет.
– Погоди. Ты не знаешь, что я хочу сказать.
– Почему же? Знаю: пусть все останется так, как есть. Этот камень, – он стукнул палочкой по ее левой ягодице, – почка, половина кожи на спине, бедро. Мелкие комочки в различных органах… У гномов врожденная сопротивляемость к силикозу, вот ты и выжила. Но как человек… Так что помалкивай. Я предчувствую, что юристы начнут тяжбу, пытаясь решить, жива ли ты еще или уже нет. А эта публика любое слово может использовать против тебя.
– Ах как страшно! – насмешливо улыбнулась она. – Ты понимаешь? Я прошу, чтобы ты меня добил. Хуже этого они могут со мной что‑нибудь сделать?
– Не добивать, – сухо прервал он. – И похоронить такой, какая ты есть.
На этот раз она побледнела. Дебрен взял ее за запястье. Начал молча подсчитывать пульс.
– А зачем вы, если по правде, пришли?
– Я не лгал: устроить тебе похороны.
– Независимо оттого, какой вы меня найдете?
– Мне и в голову не приходило, что ты можешь быть живой, – ответил он не сразу.
– Тебе – нет, – кивнула она. – Допустим, я верю. А другим? Что ты о них знаешь?
– У Вильбанда есть причина быть здесь, – проворчал он. – Единственный случай получить свое. А Зехений…
Он не знал, что сказать. Она прищурилась, насмешливо глянула на него, потом – уже серьезно – на бочкокат.
– Сколько, он сказал? Три стакана? – Дебрен слегка похолодел. – Вы ведь последнее время не пили из этой бочки? Верно?
– Ты… ош… ошалела? Думаешь, я хочу тебя от…
– Значит, не пили, – отметила она. – Ну‑ну. Неглупо. И ты даже мог бы колесом поклясться, что никакой отравы не подавал. А его в это время вообще рядом не было.
– Что ты плетешь, графиня? – Он уже успел остыть. – Зехений – известный миссионер. Зачем бы ему…
– А зачем тогда он сюда приплелся? Ну; зачем? Дебрен встал, подошел к бочкокату открыл люк, смочил пальцы. Лизнул.
– Успокойся, – пожала она плечами. – Окажи мне услугу. Если ты действительно человек порядочный, то спроси только, не очень ли это больно. И сколько надо выпить, чтобы быстро, без глупых мучений… – Дебрен, не слушая, энергично направился к дому. – Ну что, Дебрен? Спросишь?
Труп был свежий, самое позднее – вчерашний. Дебрен нашел его в конце лестницы на третий этаж. Босые ступни мужчины лежали на ступенях, и нетрудно было догадаться об остальном. Тем более что крысы добрались до мяса, игнорируя – по крайней мере временно – розовый кусочек мыла, касающийся ступни покойника. Дебрен переждал, пока пиршествующие хвостари разбегутся, наклонился, осмотрел подошвы ступней. Потом ступеньку. Мыло было сухое, камень и ноги тоже. Это как раз неудивительно – лето. Удивительно другое – отсутствие на коже и ступенях белого налета.
Он ощупал шею мертвеца. Кость переломлена точно там, где положено: на стыке с затылком. Вроде бы и хорошо, в самом слабом месте. Хуже другое: спереди, на лбу, из‑под сукровицы и лопнувшей кожи проглядывал белый череп, а деревянный колышек, скрепляющий полы кафтана на груди, не столько треснул, сколько был раздавлен. Дебрен протянул его сквозь петельку, раскрыл рубашку, осмотрел углубление на груди. Синяка почти не было, крови тоже: видимо, босоногий умер сразу же, как только что‑то небольшое и тупоносое разбило ему грудину. Интересно. Рана рядом со сломанным позвоночником тоже не очень кровоточила, однако обе были явно смертельными. Если виноваты не мыло и лестница, значит, кому‑то здорово не терпелось. Если ступени – значит все в норме. Лестница крутая, неудивительно, что он падал так быстро.
Дебрен осмотрелся. И на всякий случай достал палочку.
Он обходил комнату за комнатой. Их было не очень много: замок габаритами не отличался. Мебели тоже негусто, а пожитки, как обычно в ранневековье, держали в сундуках, поэтому установить, сильно ли ограбили здание, было трудновато. Торопливо – факт: кое‑где на полу валялись брошенные предметы. Но случайные, порой совершенно пустяковые, типичные для убегающих людей, захваченных врасплох пожаром или нападением. Какие‑то старые туфли, платьице, коробочка с приборами для шитья, медный кубок… Правда, была и выломанная крышка запертого на замок сундука, но и тут чувствовалась случайность: вместо молотка взломщик воспользовался тяжелым подсвечником, а судя по бурым следам, вдобавок и сам неплохо покалечился.
Другие трупы Дебрену не попались. Если не говорить о паре кошачьих, гниющих в одной из запертых комнат. Полумумифицированные останки воняли так жутко, что Дебрен тут же ретировался, отказавшись от мысли проверить, не мумифицируется ли кто‑нибудь еще в кровати под балдахином. Впрочем, оправдание для себя он нашел быстро: это была единственная такая кровать во всем доме. Причем, несомненно, хозяйская, но хозяйка‑то в ней не лежала.
Лишь проходя мимо трупа с переломанной шеей, он подумал, что учел не все. Любителей полакомиться графиней могло быть больше, чем единственный брат сестры Индюков. Совесть Курделии была отягощена куда как более серьезными грехами, что же ей мешало скрашивать себе вдовье одиночество?
Однако эту мысль он отбросил. Если даже все было именно так, то это ее дело.
Зехения он нашел там, откуда вообще‑то следовало начинать поиски: на кухне. Монах сидел около печи и, щурясь, грыз кусок сыра.
– Сам не знаю, – покрутил он головой, увидев чародея. – Вроде и не пахнет, но что‑то мне в нем… Как у тебя со вкусом, Дебрен?
– Неважно. С обонянием тоже. – Дебрен остановился на пороге, угрюмо взглянул на миссионера. – Поэтому ты должен простить мне, возможно, недостаточно умный вопрос. Что содержится в твоей воде?
– А? В воде?
– В воде. В твоей. Той, что в бочке.
Зехений отложил сыр и ответил ему взглядом, который мало чем отличался от недоверчивого взгляда Дебрена.
– А почему я должен тебе отвечать?
– А почему не должен?
Из коридора донеслось тарахтенье деревянных колес. Либо запас вина в погребе действительно оказался весьма скромен, либо Вильбанд куда‑то спешил. Во всяком случае, управился он быстро.
– Рецептура не подлежит огласке, – холодно ответил монах. – Я на этом ничего не выгадываю, но не думай, будто позволю выгадывать другим. Знаю я таких. Дурных подделок наклепают, за полцены наивным продадут, а потом ищи‑свищи ветра в поле, если девка с животом жалобу подавать прибежит. Нет. Не скажу.
– Понимаю, – буркнул Дебрен. – Логичное объяснение. И я его приму, если ты так же логично скажешь, чего ты здесь в действительности ищешь.
– Жратвы, – сверкнул зубами Вильбанд, въезжая на кухню. – Как всякий служитель господень. Что им осталось из удовольствий мира сего?
– Богохульствуешь, – одернул его Зехений. – А ты, Дебрен, ерунду несешь. Забыл уже? Нам здесь поручили похоронить…
– Ведьму и иноверку, которая путает Махруса с кабатчиком, заменяющим горячительные напитки водой. Вдобавок мертвую, как это принято при похоронах. Только не вздумай сказать, что человек, не имеющий ни минуты свободного времени, пожертвует два дня, а то и больше, чтобы оказать последнюю услугу– Перед смертью – это я еще понимаю. Но после? Ведь для покойницы ты уже ничего сделать не можешь.
– Каждому полагается отходная молитва.
– Но не твоя. – Некоторое время они сверлили друг друга хмурыми взглядами. Вильбанд, прижимая к груди запыленную бутыль, беспокойно поглядывал на них издали. – Не лги, брат во Махрусе. Я должен знать, что ты по правде собираешься здесь делать.
– Угрожаешь? – Зехений правильно расценил его интонацию.
– Что‑то такое есть в твоей воде, – спокойно сказал Дебрен. – Не могу сразу определить, что именно. Возможно, и не отрава, но исходить я все же вынужден из предположения, что какой‑то яд. И промыть даме желудок. А также проделать несколько других процедур, еще менее приятных. Она очень слаба, и это может ей повредить, поэтому, пожалуйста, не перетягивай струны.
– Что?! – Бутыль чуть не хлопнулась об пол, но Вильбанд, похоже, этого даже не заметил. – Он ее отравил?
– Вы что, сдурели? – занервничал монах. – Да я могу ее запросто на костер отправить. На кой же мне…
– Теперь, когда она слишком много выболтала, пожалуй, можешь. Но не тогда, когда мы сюда отправлялись. А кроме того… На сожжении ведьмы Церковь ничего не выгадает. Да и Удебольд тоже. Слишком уж много злоупотреблений совершено при охоте на чародеек, так что даже у нас, на Западе, духовным властям, как правило, ничего не достается из имущества осужденной. У родственника тоже возникли бы проблемы, если Курделию в дым обратить. Ему пришлось бы перед судом доказывать, что имущество не имело дьявольского происхождения, а на это требуется время, расходы… Так что действительно лучше всего проделать нужное тайно: отравив ее.
– Башку разворочу! – Звуки донеслись снизу, но, пожалуй, не только поэтому они ассоциировались у Дебрена с собачьим ворчанием. Ярость Вильбанда тоже была собачьей, откровенной и спонтанной.
На всякий случай Дебрен быстренько встал между калекой и миссионером.
– Считайте, что графиня – моя клиентка, – сказал он. – Ты знаешь, что это значит. Теперь все, что касается поручения, становится секретным и уйдет вместе со мной в могилу. Сведения, полученные при исполнении взятых на себя обязанностей, я не имею права разглашать. Так что можешь смело…
– В коммерческих целях – действительно не имеешь, – щегольнул знанием нюансов Зехений. – Но ради блага другого клиента, не преследуя при этом прямой личной выгоды, можешь. Я тебе рецептуру выдам, а ты ее потом даром будешь использовать и просто свои услуги дороже оценишь, да? Знаем мы таких…
– Отодвинься, Дебрен! – Вильбанд сверкнул зубами и потряс обухом молота. – Я из него правду выши…
– Она моя клиентка, – опередил монаха Дебрен. – Это ставит меня в безвыходное положение. Иначе говоря, я сейчас должен выйти. И подождать новостей, которые доставит Вильбанд. Ты этого хочешь?
Зехений побледнел: в людях он разбирался.
– И ты оставил бы меня наедине с этим психом? Да ты и сам, кажется, из таких! – Дебрен отступил на полшага к двери. – Ну ладно, будь по‑вашему, несчастные жертвы плотского вожделения… Вижу, эта развратница обоих вас вокруг пальца обвела. Будь, я сказал, по‑вашему… Вы меня вынуждаете. Чертов крюк… Не иначе, дьявол его так хитроумно укрепил. Нуда ничего. Бочка почти полная. Все само нейтрализуется. И не такие случаи вылечивал…
– Я садану его, – предложил Вильбанд, – промеж…
– Это вода, – быстро сказал Зехений. – Я же говорил. Похоть зверски усиливает. Мы договорились с Удебольдом, что он отпишет родник Церкви, а сам удовлетворится колодцем. Потому что воду‑то черпают из колодца, а родник, который фонтан питает, только после больших дождей оживает.
– Зачем тебе этот родник? – нахмурился Дебрен.
– Хотите семинаристов испытывать? – заинтересовался Вильбанд. – Последняя проверка? Что‑то вроде удара дубинкой по голове?
Зехений бросил на него угрюмый взгляд.
– Напоминаю: это профессиональная тайна. Если кто‑нибудь слово пискнет… Мне эта вода нужна, чтобы действовать и положительно, и отрицательно. Мои процедуры исключительно эффективны, тем не менее, если определять их воздействие в военной терминологии, то они всего лишь своего рода щит. Поелику предотвращают ненужные расходы. Однако, чтобы род человеческий максимально приумножить, приходится порой и мечом воспользоваться. Мало удерживать от любовных утех людей, коим в данный момент любовь противопоказана, научно выражаясь. К сожалению, немало и тех, коим любовь прямо‑таки рекомендована, однако они, опять же выражаясь научно, от коитуса воздерживаются.
Помолчали. Наконец Дебрен кивнул, подошел к печи и, не пользуясь кресалом, поджег трут.
– Эта вода… – Вильбанд поднял бутыль, не глядя поставил в ящик с инструментами. – Она что, правда воздействует?
– Видишь вон ту вершину? – указал за окно Зехений. – Ту, за перевалом, вторую вершину горы Допшпик, название которой со староречи переводится как Двойная Макушка? Она чуть выше этой, но не потому такая лысая. Лес там рос, как и везде вокруг замка. Только его вырубили.
– На макушке? – скептически усмехнулся Дебрен. – Оставив внизу дикую пущу?
– Малоэкономично, – согласился монах. – Но речь шла не о выгоде, а о нравственности. Отца Крутца, человека очень набожного, так поразило влияние родниковой воды на челядь, что он приказал вырубить лес. Срубленные деревья пропали, потому что рубили наверху, а вывозить не было возможности. Однако же уровень грунтовых вод ему понизить удалось, и родник, который, как рассказывают, до того был столь обилен, что даже фонтан начали строить, после вырубки лишь слабо булькал, да и то после сильных ливней.
– Иначе говоря, Крутцев папаня был явный кретин, – подвел итог Дебрен, – или же вода оказалась действительно сильно… хм‑м‑м… лечебной.
– Конечно же, второе. Фонт Допшпики всегда в замке жили, и никогда у них больше трех деревень не было, да и то совсем нищих, как обычно в горах. Поэтому перешли на оборонные услуги и получали императорскую дотацию за содержание небольшой крепости на маримальской границе. Легкие деньги, да только для тех, у кого замок на хорошем месте стоит. Но надо было иметь соответствующий уровень водоснабжения. Поэтому, когда граф принялся лес рубить, военное ведомство прислало комиссию, чтобы проверить обоснованность решения. И что вы думаете? Лучшие в Империи эксперты, в том числе хапуга‑подскарбий, не воспользовались оказией, дотации не снизили и даже графа похвалили.
– А случайно не поднесли ты им, старым хрычам, парочку бочонков чудотворной воды? – усмехнулся Дебрен.
– Не смейся. Даже если и поднес, то дело было слишком серьезным, чтобы… Я читал обоснование. Чертовски логичное. Так вот в нем утверждается, что при осаде гарнизон будет пить то, что окажется под рукой, дабы от стен далеко не отходить. То есть воду из бассейна. Тем более что колодец‑то в яме, яма в доме, адом можно поджечь или же машинами развалить. То есть отрезать гарнизон от здоровой воды. И что тогда? Гарнизон, вместо того чтобы воевать, начнет о бабьих задницах думать. Представь себе последствия. Малочисленные женщины, в том числе семья графа, неизбежно будут попорчены. Борьба за очередность, осквернения, трупы. Вражда. Командир, защищавший семью, обезглавлен. А из‑за стен маримальцы, которые уж в чем, в чем, а в любовном искусстве все нации переплюнут, искушают гарнизонников своими развратными девками. И за полдня осада закончится. Ввиду отсутствия осажденных.
– Об этом я не подумал, – признался Дебрен. И вздохнул: – Дьявольщина, сколько же надо знать, чтобы эффективно войну вести. Неудивительно… Куда это ты?
– Собирался супу наварить, – бросил через плечо Вильбанд. – А здесь вода тухлятиной отдает. Наберу свежей.
Дебрен разобрался с огнем на кухне, подумал немного и полез под клапан бочки. Теплая вода пригодится графине не только для супа, но и чтобы умыться.
Заклинание продолжало действовать на вкусовые рецепторы, так что он мало что мог сказать на предмет тухлости. Но бочка, как ни странно, оказалась пустой. Дебрен пожал плечами и пошел осмотреть кладовую.
– Не знаю, – призналась Курделия. – Может, и толкнула его вслед. Не помню. Я спала, меня разбудили неожиданно… И чувствовала я себя скверно. Индюки не дурни, когда шел дождь и в бассейне стояла грязь, они не приходили. А сейчас‑то сушь. Я ослабла. Ведь без воды человек больше трех дней не протянет. А я в значительной степени человек, – добавила она немного тише.
– Однако не совсем, – покачал головой Зехений. – Сдается мне, дочь моя, что в тебе природа нелюди прорвалась, и неосознанный порыв убил его, скажем так, словно блоху.
– С блохами, – вздохнула она, почесывая голову, ‑у меня так просто не получается. Чего бы я только не дала, чтобы эту дрянь…
– Ты могла попасть в него через окно, – размышлял Дебрен, оценивая углы. – Только немного запоздала. Он уже на второй этаж забежал. Однако не понимаю, зачем ему понадобилось лезть на третий.
– Окна, – пожала она плечами, стараясь при этом незаметно почесать под мышкой. Волос, когда она выпустила их из‑под платка, оказалось поразительно много, насекомым было где порезвиться и откуда совершать набеги. – Задняя стена дома одновременно образует и стену всего замка. Внизу оконца маленькие, человек не пролезет. Если он собирался через дом сбежать, то именно верхом.
– Есть смысл, – согласился Дебрен. – Только вот мыло меня смущает.
– У мыла тоже есть смысл, – буркнул Вильбанд. – Вспомни, как они собирались с ней поступить.
Курделия подняла стакан, допила остатки вина, благостно улыбнулась. С распущенными волосами она еще больше походила на ребенка или даже скорее на куклу, и, вероятно, поэтому Дебрен не мог отобрать у нее бутыль. Хотя как раз у ребенка‑то и должен был бы.
– Ты переоцениваешь Индюков, – пожала она плечами. – На то, чтобы подмыться, прежде чем женщину… ну, понимаешь… им ума недоставало.
– Может, хватит пить, госпожа? – робко заметил Дебрен. Вильбанд смолчал, наклонившись над открытой крышкой коробки передач своего самоезда. Или как его там.
– Не бойся. – Курделия опять наполнила стакан. – Мой дед был гномом, к тому же вдобавок лелонским. Так что голова у меня крепкая.
– Лелонским?
– Бабушку во время войны в Ошвицу вывезли вместе со всей семьей. – Она говорила спокойно: вино, несмотря на крепкую голову, кажется, действовало. – Семья погибла, но бабке удалось сбежать. Через горы, на юг, потому что молоденькая еще была, глупенькая, а по рассказам запомнила, что Земля Обетованная, так в то время Пазраиль называли, лежит где‑то на юге. Ну и ее, замерзшую в тех горах, гномы нашли. Еще на северной стороне, так что можно сказать – лелонские. Так она с дедом сошлась.
– Повезло, – заметил Дебрен. – Гор у нас немного, так что и гномов мало. А уж из Ошвицы бежать… ну‑ну. Мало кому удалось.
– Сторожевая вышка завалилась, кусок частокола сломала. Возникло замешательство, ну и бабушка как‑то…
– Вышка? – Вильбанд вздрогнул, зашипел от боли, угодив по пальцу большим долотом. – Деревянная? Зимой?
– Ясно, не кирпичная. – Она отхлебнула вина. – Кому бы там в голову взбрело каменную возводить? Пазраилитскую проблему надо было за год‑два решить.
– Но лелонскую и другие, – Зехений бросил косой взгляд на камнереза, – вы бы подольше… решали. Ваш Дольфлеру который Гит, собирался изничтожить уйму людей.
Вильбанд как бы не заметил укола, всматриваясь в Курделию широко раскрытыми глазами.
– Сисовец с вышки объедки кидал? Над узниками измывался? – Она поглядела на него удивленно поверх стакана. – Опоражнивал мочевой пузырь на шкурки солонины и бросал…
– Откуда ты знаешь? – Она медленно опустила стакан.
– Их двое наверху сидело? Этих сиеовцев? А голодная толпа не выдержала, за шкурками рванулась?
– Откуда?.. – Она, кажется, слегка побледнела.
– В книге прочитал, – пожал плечами Зехений. – Наверняка верленской, если она так моих земляков унижает. Ведь в то время в Ошвице в основном лелонцы сидели. Ну и паршивая же вы нация, Вильбанд! Вроде бы от проклятого прошлого и своего Дольфлера отколесились, в смысле – отмежевались, вроде бы молодежь правде учите, а тут в подтексте, пожалуйте, такие мысли проскальзывают: мол, все, кто с Запада, – тупые скоты, которые не в патриотическом порыве, а ради каких‑то обоссанных – прости господи – свиных шкурок…
– Шкурки бросали, – прервала Курделия. – Бабушка тоже за ними кинулась, а не на свободу. Она так и не поняла, как и когда толпа ее выпихнула, да как раз в прогал между шестами. Она вовсе и не хотела убегать. Она есть хотела.
– Не бросали. – Вильбанд сидел неподвижно, не замечая кровь, сочащуюся из пальца на деревянные зубчатки развороченной коробки передач.
– Я знаю, что говорю. Бабушка мне сто раз…
– А мне – дедушка, – перебил он. – Лично. Он выжил тогда. Не истоптали его. Поэтому я знаю, что он не бросал. Это Беббельс забавлялся. Дед кольбанского оберподлюдчика. И именно Беббельс толпу топтал, когда вышка под напором недочеловеков рухнула.
– Лжешь! – покраснел Зехений. – Это была попытка восстания, запланированный порыв, а не какой‑то… Есть записки знаменитых партизан, руководивших акцией! Никто там солонины не жрал.
– Может, и не жрал, – равнодушно согласился Вильбанд, не отрывая глаз от застывшего лица Курделии. – Темно было, а шкурки маленькие. Но то, что Беббельса, когда поймали, до костей обгрызли, пока сисовцы не вмешались и всех до единого узников не перебили, это я знаю точно. Дед мне ногу показывал.
– Бе… беббельсову? – Дебрен с трудом сглотнул. Все трое уставились на него как на сумасшедшего, поэтому он быстро добавил: – Жуткие вещи в Ошвице творились. Экспериментаторы из СиСе пытались из человеческих зубов наконечники для стрел изготовлять, портянки из волос плести…
– Дед в СиС по набору попал, – сказал после недолгого молчания Вильбанд. – Крепкий мужик был и блондин, а таких туда охотно брали. Сам он туда не лез. А что касается ноги, так он свою ногу‑то показывал. Когда вышка на частокол повалилась, он вцепился в нее и подмоги дождался. С него только башмаки содрали, да кто‑то из недочеловеков кусок пятки отгрыз.
– Твой дед – враль и фантазер, – холодно бросил Зехений. – Наверняка крыса тыловая, сам себе пятку обгрыз, чтобы на западный фронт не попасть. Башмаки сжевали, а? Ничего себе! Кто‑нибудь слышал, чтобы башмаки ели?
– Я свои съела, – тихо сказала Курделия. – Правда, не очень быстро. На пол‑апреля хватило. – Некоторое время все молчали. – Похоже, Вильбанд, своим существованием я твоему деду обязана. Если б он напомнил дружку на вышке о сложной ситуации на западном фронте и отговорил шуточки шутить…
Какое‑то время висела тяжелая тишина. У тележки был большой клиренс, а Дебрен сидел рядом с Курделией. Так что видел капающую с зубчатки кровь.
– Ты поранился, – сказал он наконец. – Я видел на кухне чистые тряпки. Поезжай, перевяжи руку. И посмотри, как там суп. Он на заправке из толченых сухарей, так что наверняка уже готов.
Вильбанд равнодушно глянул, толкнул рычаг. Тележка не сдвинулась с места.
– Я схожу, – предложил Зехений.
Камнерез неуверенно потянул рычаг, потом снова толкнул. Никакого результата. Он дернул снова. И еще – теперь уже сильнее.
– Подожди, – проворчала Курделия. Подняла зеркальце, укрепленное на человеческой берцовой кости, высунула, попыталась с его помощью заглянуть внутрь коробки передач. Угол был неудачный, поэтому она подняла руку выше. Белизна подмышки сверкнула под серым налетом волос. Она поймала взгляд Вильбанда и быстро опустила руку. Слишком быстро – он получил зеркальцем сначала по носу, потом между ног. Между ног – гораздо слабее и через солидные кожаные штаны. Но именно этот удар заставил его болезненно поморщиться.
– Что ты собираешься делать? – быстро спросил Дебрен. Запахло чем‑то таким, чем пахнуть было не должно, тем более что над доброй четвертью двора по‑прежнему витал запах графини и ее жертв. Дебрен чувствовал его даже сквозь блокаду обоняния. С глазами он ничего не делал. И то, что он видел, его тревожило. – Может, лучше я?
– Я разбираюсь в механизмах. – Она передала ему зеркало. – В каменоломне я половину модернизировала, а ремонтировала все. Отец не хотел тратиться на мастеров. Скупился. Подержи. А ты, Вильбанд, если можешь, придвинься ближе.
– Со мной… все в порядке. – Он избегал ее взгляда.
– С тобой, возможно, да, но с твоими новыми ногами… Ну давай. Лапища у тебя как у медведя, не прикидывайся, будто не сможешь. Двигайся. Вы, кажется, воду для меня кипятите. Хочу умыться, и если ты сам отсюда сейчас же не уедешь, то мне придется… – Она тихо свистнула, показав пальцем, как он полетит к воротам.
Дебрен подумал, что для внучки лелонского гнома она как‑то не так реагирует на вино. Пьяной она пока не была, но и трезвой тоже.
Он помог Вильбанду. Получилось не очень удачно, они чуть не наехали Курделии на ступню. В последний момент она отдернула ногу, вернее, из‑за отсутствия места – приподняла. Нога, детская по размерам, но очень женская по форме, упала на тележку. Тележка застряла в какой‑то выбоине. Вильбанд покраснел, попытался оттащить хотя бы самого себя. Ящик и стояк с инструментами не позволили этого сделать. Левая щиколотка графини оперлась о его правую культю. И осталась там, хотя, надо думать, можно было найти и более удобное положение.
– Дебрен, ты же чародей, сделай что‑нибудь с его пальцем. Гляди, весь механизм кровью изгваздал. Это дуб? Почему ты не заказал железный? Видишь, лопнуло и заклинило.
Дебрен вынул палочку, начал затягивать рану. Вильбанд, явно смущенный, талдычил, что ничего не заказывал, стругал сам, и что спроектировал так, чтобы зубчатые колеса выдержали. Курделия, наклонившись над коробкой, ощупывала маленькими пальцами все, до чего не могла добраться взглядом, выковыривала обломки, качала головой, время от времени делала замечания. Кажется, профессиональные, потому что Дебрен мало что понимал.
– Не для гор твоя коробка, – наконец сказала она. – Ходовая, не горная. Вообще удивительно, как ты сюда доехал. Вот здесь надо поставить третью зубчатку, самое большее – двухпальцевую.
– Места нет.
– Так расширь коробку. Смотри, сколько на шасси места осталось. Вырезать – и никаких проблем… Нет, погоди. Эта поперечина в паз входит? Ну так лучше вытащить и заменить доской, укрепленной металлом. У меня в кухне как раз есть такие, для лат. Крутц покупал, так что выдержит запросто.
– Дороговато – для лат‑то. Я не смогу…
– Крутцу латы уже не нужны. А у тебя на руках решение суда. Бери что хочешь, все твое. Ты точить‑обкатывать умеешь?
– Что выкатывать? Бочку? Вино тоже хочешь мне отдать, госпожа?
– Курделия. Не называй меня госпожой, будь добр. Знаю, ты не глумишься, но поскольку я сил набираюсь и свой аромат чувствую, то мне подобные подозрения сами в голову лезут. Нет, не бочку. Последняя осталась. Добром тебе не отдам. Я о токарном станке спрашиваю.
– Ну что вы, гос.. то есть Курделия. У меня хибары‑то своей нет, а что ж о станке говорить? Но бочку‑то вам… то есть тебе прикатить могу. Когда мы уедем, – добавил он тише, – будет у тебя под рукой.
Она подняла голову. Слишком резко. Вильбанд снова получил по носу.
– Так ты не останешься? – спросила она тоже резко. Он ее удивил. Во всяком случае, Дебрен надеялся, что это всего лишь удивление. – Ты говорил…
– Я небогат, – буркнул он. – Но кое‑как управляюсь. И не имею права людям силком под крышу лезть… и в тарелку.
Она помолчала. По ее лицу, по‑прежнему серому, трудно было понять, о чем она думает.
– Замок у меня маленький, – сказала она наконец. – Но все равно пустой стоит. Что мне мешает взять квартиранта?
– Не годится. – Дебрену совсем не хотелось вмешиваться, однако он вмешался. Второй Принцип, который вдолбили магунам в Академии, гласил: "Твори меньшее зло". Формула была, конечно, более длинной, запутанной, но сводилась именно к этому. – Одинокая женщина под одной крышей с посторонним мужчиной…
– Все лелонцы такие… дремучие? – неожиданно проворчала она, но тут же скрыла эмоции под насмешливым взглядом. – Где ты видишь крышу? Даже если Удебольд свой зад из каменоломни вытащит, наконец‑то приедет сюда и увидит, что я жива, то не думаю, что он замок аж досюда ради удобства кузины достроит. Дай, как говорится, Боже, если хоть на навес наскребет. Так что нам жизнь под одной крышей не грозит.
– Дебрен прав, – поддержал чародея вернувшийся с котелком Зехений. – В упоминавшемся контексте определение "крыша" распространяется на все имущество, то есть в данном случае – замок. Уже в ранневековье какой‑то собор, не помню точно который, уточнил это понятие.
– Сама видишь, госпо… Курделия, – как‑то беззлобно усмехнулся Вильбанд. – Я б только репутацию тебе подмочил.
– Больше чем есть, уже не подмочишь. – Графиня бросила на монаха неприветливый взгляд. – Но благодарю за заботу, брат.
Все почувствовали горький сарказм. Зехений тоже. Удивительно, но в ответ он лишь невозмутимо улыбнулся:
– Но ведь я и вправду о тебе забочусь, дочь моя. Причем настолько, что внесу тебя в список получателей моей воды. Женщина из тебя как из репы… – он осекся, – но за редьку сойдешь наверняка. А поскольку четверть крови твоей от гнома, то соприкосновение с сим холодным камнем кровь твою не заморозит вконец. Тем более что… прости за прямоту, мы здесь все опытные профессионалы, чьи кодексы предписывают хранить секреты… Ну, короче говоря, твои постельные, я бы так их назвал, делишки хорошо известны в округе.
– Не моя вина, – проворчала она, – что при таком ветре на Крутца фантазия нашла. И что он тогда тоже приказал мне кровать толкать.
– Кровать? – Дебрен ничего не понял.
– Правда, сравнительно легкую. Наша‑то на крышу по лестнице не прошла. А эта наполовину ивовая, сподручнее. Но зато как только воздушный поток поймала… Я запаниковала, растерялась. Надо было опустить их, когда кровать над навесом с сеном пролетала. Навес старый, прогнивший, может, немного побились бы, но наверняка б выжили. Но оба… как говорится, после драки… В общем, запаниковала я и послала их слишком высоко, чтобы они не свалились, прежде чем я на двор выбегу. А когда выбежала, они уже были над лесом, вот я и толкнула, да так, что их к самой деревне занесло. И они почти на сажень в луговину врезались.
– Твой муж… летал на… кровати? – осторожно переспросил Дебрен.
– Романтик, чтоб его… В небе ее хотел, на крыльях, так сказать, блаженства… Я барда какого‑то цитирую, – пояснила она удивленному монаху. – Примерно. И ладно бы еще какую там сентиментальную девицу, так ведь нет: кухаркину прислужницу трахал.
– На той кровати? – прохрипел Вильбанд. – А ты их?..
– Я им помогала. Дожидаясь своей очереди. Не осеняйся, брат. Тут колесо пятиспичное не поможет. А ты, Дебрен, не красней. Вы же все опытные профессионалы. – Она отхлебнула вина прямо из бутыли. – Думаю, и не такие чудеса…
– Прости, – удивил присутствующих Зехений. – Я не о себе пекусь, а о несчастном Крутце. Ты, как я понимаю, чужеложством не занималась. Да и вообще не ложилась.
– Ты не назначишь ей покаяния? – уточнил Дебрен.
– А за что? За то, что она послушание мужу оказывала? Покорно дожидалась своей очереди, пока он с распутницей забавлялся? Половина мужей так делает.
– Не на глазах у жены. А они у нее нос к носу. Буквально.
– Факт. Но виновность измеряют не саженями, а грехами. Курделия не согрешила. Суд ее тоже признал невиновной.
– Ты куда клонишь, монах?– прищурилась безгрешная графиня. – А то, что клонишь, – вижу. Говори быстро и давай похлебку, коли уж принес.
Зехений снял тарелку, прикрывавшую котелок, вынул ложку. Пахнуло луком, сушеными овощами, травами.
– Сердце у меня разрывается, когда я твои страдания вижу, – пояснил он серьезно. – И мне подумалось, что мы могли бы убить двух зайцев одновременно, ибо и на кладбище, рядом с той собачьей конурой, в которой Вильбанд гнездился, мне плакать хотелось.
– Собачья конура? – нахмурилась она. Вильбанд сделал вид, будто поправляет что‑то между шестеренками. – На кладбище?
– И вот Господь меня осенил, – продолжал Зехений. – Надо сделать Вильбанда колодезным в замке Допшпик. Ты говоришь, что родник, – он указал на высохший бассейник, – только после дождей бьет. Стало быть, уровень подземных вод не может располагаться глубоко. А наш Вильбанд – кто? Он и могильщик, и камнерез, и калека вдобавок. Словно специально для узких дыр создан.
– Для узких дыр? – заморгала графиня. Ресницы у нее были длинные и, похоже, вытянулись так не сегодня, но Дебрен заметил их только теперь. Может, потому, что она как‑то странно ими пользовалась, а может, просто полуприкрытые ресницами глаза таили в себе что‑то не совсем обычное.
– Колодец будем делать скромный, – вздохнул монах. – Я не смогу вложить в него много. Так, лишь бы ведро опустить, водой наполнить. А для этого нужен человек небольшой, ловкий и сильный.
– Ах так, – как‑то разочарованно буркнула она.
– Хочешь заказать мне колодец? – В голосе Вильбанда, наоборот, прозвучала робкая надежда. – На это уйдет много времени.
– А ты куда‑то спешишь? – хмыкнул Зехений. – Только не говори, что у твоей конуры клиенты в очередях давятся. Ты все равно собираешься здесь сидеть, на долгах по ночлежкам и на питании экономить. Так попутно мог бы немного и покопать. Хотя бы для того, чтобы мускулы в форме держать. Для безногого это важно. Да и Церкви послужишь. Могу утверждать, что за такой колодец даже самый великий греховодник в рай попадет. Неимоверно праведная цель будет тебя вести.
– Не буду, – буркнул камнерез, – потому что госпожа… потому что Курделия не соглашается.
– Я этого не говорила!
Дебрен смотрел на исходящую паром похлебку, в которой среди золотых глазков жира плавали шкварки и волоконца лука. Он и сам бы охотно отведал. А уж человек, три месяца не бравший в рот подобающей ему пищи…
Чума и мор! Только не это.
– Ну, видишь! – торжественно возгласил Зехений. – И ей возможность послужить Богу доставляет приятственность. Что и неудивительно. Земная жизнь – всего лишь убожество, так что я тоже прямо скажу: дочь моя, долго ты так не протянешь. Разве что лето. А когда наступят холода, даже не морозы, а просто осень? Так что ты разумно поступаешь, обеспечивая себе добрый прием в лучшем из заоблачных миров. Это тебе пригодится. К тому же скоро.
– Знаю, – спокойно ответила Курделия.
– Но мы же тебя не бросим! – Вильбанд нервно пробежал взглядом по лицам. – Для начала разберем несколько этих халуп, домик над тобой поставим, какую‑нибудь прислугу из деревни приведем… так что не кручинься зря. Ты молодая, тебе еще далеко до… Дебрен?
Он не спросил напрямую. Нет ничего хуже такого умолчания. Разве что вопрошаемый способен извернуться.
– Мы люди взрослые, – не стал долго размышлять Дебрен. Он уже успел многое обдумать. – Какой смысл обманывать себя? Я еще загляну в книги, но…
– Понимаю, – кивнула она. – Благодарю за откровенность. Это здорово облегчает мне решение. – Она перевела взгляд уже с затаившейся улыбкой на напряженное лицо камнереза. – Останься, Вильбанд, и копай колодец. Или останься… и не копай.
– Он должен копать, – заволновался Зехений. – Подумай, что люди скажут, если вы здесь без всякого на то повода одни останетесь?
– Ну, так останься с нами, – ухмыльнулась она. – А вообще‑то интересно: копающий Вильбанд моей чести не угрожает, а некопающий так опасен? Или он извращенец, которому земные дыры дороже всех других, и только при отсутствии земных…
– Дочь моя!
– Простите, – тут же сообразила она, мельком взглянув на Вильбанда. – Дурь какая‑то… Простите.
– Я о людях говорю, а не о тебе, – пояснил обиженный монах. – Я его знаю, вижу, что никакой он не соблазнитель и женщинам совершенно не опасен. Но слухи – это слухи. В одной деревне из безногого сделают одноногого, в другой – просто хромого, а в третьей будут Махрусовым колесом клясться, что ты здесь крепенького бычка привечаешь, который в перерывах между оргиями забавляет любовницу плясками.
– Не бойся,.– тихо сказал Вильбанд. – Я уеду, как только этот домик… Ну и когда воду подведу. Нельзя же, чтобы все от дождя зависело… Да еще какую‑нибудь маленькую топочку соображу. Я в яме веревки видел, так дровишек наготовлю, свяжу, и Курделия сможет понемногу… Зерна тоже надо будет из амбара привезти и мельничку поставить, ну и…
– Вы не дали мне докончить, – напомнил о себе Дебрен. Внимание он привлек. Вероятно, все почувствовали, что он с большей охотой тихо бы сидел в сторонке. – Впрочем, может, это и к лучшему. Медицинские проблемы обсуждают только с пациентом и больше ни с кем.
– Настолько все плохо? – Ведьма побледнела, но заставила себя улыбнуться. – Даже не осенью? Ну, тогда действительно нам стоит поговорить один на один. Будьте так добры…
– Нет.
Вильбанд застыл, не убрав руки, протянутой к движителю. Курделия приподняла и слегка нахмурила брови. Дебрен прикрыл котелок. Без особой надежды. Чувствовал, что похлебка стынет.
– Не обижайтесь, – пояснил Зехений. – Вопрос слишком серьезный, чтобы оставлять его так. Демографический спад может свести на нет всю нашу цивилизацию. Язычники плодятся, а мы… Общество Биплана дряхлеет. Еще несколько лет, это уже подсчитано, и половина популяции перевалит за тридцать годков. Половина! Кто нас защитит, кто накормит, когда молодых не станет? Купелей все меньше, похорон все меньше, доходы Церкви падают… Нет, милые мои. В набат надо бить, а не по углам шептаться.
– Я уже иду, – тихо сказал Вильбанд. – Только… нога.
Курделия сняла ногу с тележки. Это должно было бы принести ей облегчение – тележка стояла слишком близко и была для нее высоковата. Однако облегчения как‑то заметно не было. Дебрен пытался утешить себя мыслью, что факт сей ни о чем не говорит. Она по‑прежнему была женщиной, и ей просто могло быть приятно, что взгляды присутствующих нет‑нет, да и обращаются к ее привлекательным округлостям.
– Замок пока еще принадлежит мне, – напомнила она монаху.
– Это не столь уж однозначно. – Зехений не сдвинулся с места. – Ты живешь вне мира закона. Мой друг, городской эпидемиолог, был немного не в себе после… ну, когда я попросил его подписать. Не успел я и сообразить, как он поставил свою подпись и под "по поручению", и под "доверяю". Из‑за этого акт о смерти выглядит немного странновато, но это нисколько не уменьшает его силы.
– Угрожаешь? – сощурилась Курделия.
Вильбанд наклонил рычаг: нацелил вилку на одну из уцелевших зубчаток. Оглянулся, проверил местность. Дебрен на всякий случай переставил котелок. Камнерез оценил углы, сильнее наклонил движитель.
– Отнюдь. Просто показываю, к каким осложнениям это может привести. Удебольд в долгах. Поди разбери, кто наложит лапу на замок. А Биплану нужны дети.
Вильбанд рванул рычаг. Тележка подпрыгнула, помчалась по удивительно крутой дуге. В последний момент Дебрен успел выхватить котелок из‑под колес. Часть похлебки выплеснулась ему на колени. Тарелка разлетелась вдребезги.
– А что будет, – спокойно спросила Курделия, – если я упрусь и еще раз попрошу вас уйти?
– Тогда мне придется прибегнуть к принуждению, – так же спокойно ответил монах. – И тебя объявят врагом Церкви.
Она покачала головой. Дебрен поставил котелок на землю. И тут же снова схватил – тележка Вильбанда мчалась зигзагами и хоть не задела похлебку, однако же украсила пятном вторую штанину Дебреновых брюк и переломила ложку.
– Если так, – криво улыбнулась Курделия, – то прошу остаться и тебя, Вильбанд. Тем более что, похоже, и ты пытаешься мне угрожать, лишив супа.
– Прости. – Это прозвучало неискренне.
Дебрен на всякий случай присел с котелком в безопасном месте.
– Я хотела умыться и порадовать обоняние ароматом похлебки, а не умывшись этого не сделаешь. Но коли уж вы так настаиваете… А может, все‑таки попробовать? Вы же опытные профессионалы. Наверняка моющуюся бабу видеть доводилось, так что, думаю, никто из вас в обморок не упадет. Тем более что я невелика, а значит, и голого тела будет немного.
– Что есть тело человеческое? – философически вопросил Зехений. – Бренность. Так что изволь, дочь моя, мойся. Не стесняй себя.
– Пошли, – поднялся Дебрен.
– Говори за себя, – посоветовал ему монах, усаживаясь. – Мой принцип – сначала доверши нужное, а уж потом предавайся благости. То есть, – быстренько добавил он, – молитве, не входящей в монашеский ритуал. Так сказать, сверхплановой. Потому как других благостей в нашем деле..! Но, впрочем, не об этом. Подпиши, дочь моя, акт дарения родника.
– Я тоже придерживаюсь некоторых принципов, – предостерегающе бросил Дебрен.
Зехений, не ответив, вынул из бездонного кармана рясы рулончик пергамента, чернильницу и перо.
– У меня руки грязные, – обаятельно улыбнулась Курделия. – Такими не годится Церковь подкармливать.
– Я действую не ради Церкви. Таких, как ты, спасать надо бедных, отчаявшихся женщин, по собственной вине загубивших жизнь и аки бесплодные пустые скорлупы
Она попыталась сдержать улыбку. Безуспешно. У Вильбанда получилось гораздо лучше. Он не только не прошелся колесами тележки по котелку с похлебкой, но даже не задел колена монаха. Фокус был нелегким, потому что тележка остановилась на подоле рясы, изящно пригвоздив Зехения к земле. То, что огромная лапа схватила за край капюшона, а фактически за горло, уже было не обязательным дополнением.
– Еще одно слово… – проворчал камнерез прямо в бледнеющий нос монаха. – Еще одно слово, и я тебя приобщу к лику великомучеников. Кабан лелонский.
– Вильбанд, – не очень уверенно вмешалась ведьма, совершенно, впрочем, не похожая в этот момент на ведьму, пусть начинающую. Ибо даже те не показываются на люди с полными слез глазами.
– Может, просто "кабан", без упоминания родовой принадлежности? – ледяным тоном предложил Дебрен. – Не будем придавать нашей миссии национальной окраски. Положение и без того сложное. Отпусти его, Вильбанд. Очередной святой нам совершенно ни к чему.
– Он ее оскорбил! Ее! Графиню! За четвертую часть того, что он сказал, отрубают головы вместе с поганым языком!
– На ристалище, – пресек Дебрен начавшуюся было свару, встал, глянул на всех троих сверху, даже не пытаясь скрывать, что смотрит свысока. – Да и то лишь тогда, когда графиня молоденькая, хорошенькая и новобрачная, либо же вот‑вот пойдет под венец. Ибо за честь старых жен мало кто меч поднимет. – Все взглянули на него удивленно. – К тому же, сдается, рыцарей здесь нет и в помине. Одни ремесленники. Люди, думается мне, рассудительные.
Зехений не без внутреннего сопротивления кивнул. Курделия наклонила голову, быстро отерла повлажневшие было глаза, воспользовавшись курточкой Вильбанда взамен платочка.
– Там осталось еще хоть что‑нибудь? – Глядя на котелок, она шмыгнула носом, но скорее не для того, чтобы уловить аромат похлебки. – Так я, может быть, съем?
Об успокоении голода тоже речь не шла. Просто она пыталась прекратить спор. Дебрен наклонился и поднял котелок.
– Слишком мало для еды, – сухо заметил он. – Вода уже давно согрелась. Мы принесем, ты умоешься как следует, сменишь одежду и только потом поговорим. Ясно? – Он исподлобья глянул на обоих мужчин.
– Я только, – захрипел Зехений, – я всего лишь из предусмотрительности… У наев Горшаве, когда одну нищенку силой умыли и колтун срезали, так она взяла и померла. Вот я и хотел…
– У меня колтуна нет! – запротестовала Курделия, снова почти плачущим, недостойным ведьмы голосом. Откинула собачью шкуру. Сверкнуло серебро. – Видишь? Гребешок! Маленький, поэтому, может, и прическа не очень… Но расчесывает!
Гребешок был действительно невелик, и, возможно, именно поэтому Дебрен лучше запомнил вторую половину скрытой под шкурой сокровищницы. В определенной степени еще более скромную.
Не по размерам или использованному материалу. Колесо было достаточно велико, явно крупнее обычного нательного колеса нормального махрусианина. К тому же серебряное. Но сломанное. Ювелир испортил работу, спицы получились толстыми к центру и тоненькими ближе к ободу, больше похожие на лучи звезды, чем на обычные спицы. Вероятно, поэтому части спиц недоставало.
Осталось только три.

– Это бабушкино. – Она скорее прикрыла ладонью декольте, чем коснулась медальона. – Говорят, счастье приносит.
Декольте прямо‑таки просило, чтобы его прикрыли. Платье, которое Дебрен принес Курделии, было прелестное. Бежевое с золотыми блестками и элегантной коричневой каймой оно отлично сочеталось с ореховыми радужками глаз. Но одного магун явно не учел: модель не была предназначена для ношения на голое тело. Правда, дефольские портные немного разрезали дамскую одежду с обеих сторон по фривольной маримальской моде, однако их намерения были более практичными Им просто хотелось показать знаменитые белые рубашки с буфастыми рукавами и столь же знаменитые белые чулки, которые истинные модницы время от времени демонстрировали между подолом платья и клик‑клаками. Смешнее всего было то, что недели две назад Дебрен чуть было не проглотил пару дефольских комаров, когда шлялся по чистым улочкам Гаги и, раскрыв рот, таращился на красоток, щеголявших именно в таких одеждах. Черт побери! Верх запомнил, низ запомнил, а середину…
– Дедушка специально для нее выковал. – Тишина начинала звенеть в ушах, и, наверное, поэтому Курделия не прекращала объяснений, которых никто, кажется, не ждал. – Старейшины гномов хотели как можно скорее собрать бабку в дорогу, потому что, если б кто‑то донес, что они прячут пазраилитку, виновных ждали бы крупные неприятности. А среди тамошних крестьян буйно цвело махровое стукачество.
– Неприятности,– первым пришел в себя Зехений,– ждали виновных на Востоке. В Лелонии за помощь пазраилитам, не мешкая, вешали. Это касалось невиновных – ну, там, жены, ребенка или соседа. Потому как виновных‑то подвешивали не сразу, а после пыток. Вильбанда я понимаю, но ты при таких предках должна бы немного поуважительнее к истории относиться. Да и наши парни вовсе не…
– Ты еще красивее, чем она.
Трудно сказать, почему все так согласно взглянули на Вильбанда. Причиной скорее всего было то, как он это сказал. Он бормотал себе под нос, а не обращался к Курделии. Дебрен решил, что это эффект пробивавшегося в бормотании изумления.
– Чем бабка? – Окруженное черными завитушками личико порозовело малость сильнее, что, казалось, граничит с чудом. Дебрену уже давно хотелось подойти поближе, послюнявить палец и проверить, всамделишный ли это румянец, как у самой дорогой куклы императорской дочки. – Глупости городишь. Бабушка была высокая, красивая, а я…
И все‑таки ей было приятно. Она наверняка не обнаружила усмешки в глазах Вильбанда. Трудно подозревать ошеломленного теленка в том, что он способен на тонкую насмешку.
Дебрен подумал о Ленде Брангго как о доске. Не плоской, а спасительной. За которую можно ухватиться на воде, чтобы не утонуть. Мысль была краткой, почти тут же ускользнула, но сам факт ее появления заставил его вздрогнуть.
– У нас только волосы похожи. – Маленькая ручка прошлась по влажным локонам.
– Я… о русалке… – Вильбанд указал на ворота. Курделия через силу улыбнулась:
– Нуда. Меж людей, возможно, действительно… Но зачем тратить время на глупости? Дай‑ка воду, Дебрен.
Она мылась и переодевалась довольно долго, так что Дебрен успел позаботиться о медном подносе (серебра в замке скорее всего не было), а Вильбанд – о зерне и ручной мельничке, в результате, кроме похлебки, на обед должны были быть оладьи. Курделия тоже не теряла времени даром: воспользовавшись принесенными Дебреном щетками, в том числе одной проволочной для чистки доспехов, она привела в порядок не только себя, но и все окружающее. Собачья шкура отправилась далеко под каменный забор. От вони не осталось почти ничего, а оставшееся решительно проигрывало запаху мыла. От целого куска мыла, который, возможно, прикончил Индюкова свояка, не осталось ничего вообще.
– Может, тебе не следовало бы вкушать, пока дарственной не подпишешь? – неожиданно нахмурился Зехений. – Однажды, помню, начало у нас в монастырской кладовой сало портиться. Вот приор и послал меня с одним пожилым братом, дабы излишками с голодными поделиться, как велит Господь. Но дурень не ту мерку на кухне взял, монашескую, потом ему не захотелось фуру разворачивать, ну и крестьяне на обед сразу по двухдневной порции получили. Съели быстро, однако же половина потом от заворота кишок преставилась. Одна польза, что когда приор десятину до девятины поднял, то никто не возражал, потому что народ уже знал: избыток пищи ему вреден.
– Не бойся, – успокоил его Дебрен. – Вильбанд половину похлебки ухитрился своей колымагой разлить, да и Курделия не монашеской едой, как те мужики, а чуть получше питается.
Зехений бросил взгляд на видневшуюся из‑под платья лодыжку, прикрыл рот. Курделия поставила блюдо на колени, блаженно вздохнула, подняла ложку.
– По… подожди. – У Вильбанда был явно несчастный вид, но он выдержал удивленный взгляд графини. – Может, лучше… не ешь суп, пожалуйста.
– Недавно я крысу поймала, – благодарно усмехнулась она. – Жирную. Теперь вот ворона попалась. И видишь – жива. Конечно, приятно, что ты беспокоишься о моих кишках, но…
– Я… не о кишках. Больше… ну… о сердце.
– Сердце у меня каменное. – Улыбка угасла. – Даже когда маму… Ничего. Даже не кольнуло. Только ревела. Нормальный‑то человек с отчаяния б умер или заболел хотя бы.
– Я не в этом смысле. Я больше о душе думал.
– У гномов души нет, – заявил Зехений. – Что же касается пазраилитов и прочих иноверцев, то тут мнения раходятся. Зуля же относительно этого многозначительно молчит. Так что если даже в язычниках немного души и теплится, то наверняка в значительно меньшей концентрации, нежели в махрусианах. Отсюда вывод: с этой стороны графине ничто не угрожает.
– Вот видишь, – проворчала Курделия и зачерпнула ложку супа.
Вильбанд решился заговорить только после того, как она поднесла ложку ко рту.
– Погоди! – Она остановилась, но взгляд стал жестким. – Я… Вода для похлебки взята из бассейна.
– Но он же высох, – удивился Дебрен.
– То есть из‑под бассейна, – уточнил Вильбанд. – В двух локтях под дном уже стоит вода. Я взял трубку, которой вино набирают, подсосал…
Она некоторое время внимательно смотрела на него. Он не менее внимательно разглядывал колеса своей тележки.
– Чтоб тебя! – наконец сказала она. – Ты приехал не на самокате, верно?
– Самоползе, – поправил Дебрен.
– Самотыке, – поправил Вильбанд.
– Чтоб тебя! – повторила она. – Я слышала какой‑то шорох. Думала, кто‑то из вас собрался украдкой подойти и…
– Убить? – догадался Дебрен. И вздохнул: – Ты нам все еще не доверяешь?
– Мужчинам доверять нельзя, – спокойно сказала она. – Высоким. А вы все высокие.
– Ты порядочность человека локтями измеряешь?
– Крутц вымахал как шкаф. И не любил меня, хотя говорил, что любит. Отец был крупный и даже не говорил ничего, а только бил и карлицей обзывал. Горняки, что в каменоломне у нас работали, тоже все как один крупные были, высокие парни, а ни один никогда доброго слова… Братья двоюродные, рослые ребята, за воротник меня на железный колышек подвешивали, в бочке катали, пока я всю ее внутри не облевала. Не знаю, может, и среди невысоких тоже хватает паршивцев, но с невысокими мне сталкиваться не доводилось. Вначале меня отец от людей в каменоломне прятал, а потом муж в замке. А туда в слуги тоже самых рослых брали. Так что ж удивительного, что я высоким не доверяю? Только один раз о порядочном мужчине слышала. А он аккурат гномом был.
– Дед? – усмехнулся Дебрен.
Она, немного удивившись, ответила неуверенной улыбкой.
– Он никогда в жизни колеса с пятью спицами не видел, – тронула она медальон. – Думал, они такие же, как у телеги. Ну и ковал всю ночь напролет, потому что старейшины бабку почти сразу… Одни бабы и дети в пещерах остались, парни в лелонские партизаны ушли. Некому было защитить в случае чего… Вот и выгнали девушку, как только она малость оклемалась. Пищу дали, кожух, ботинки, но уходить пришлось. Гномовы бабы с людьми не общаются, поэтому дедушке, кутенку, мира не знающему, не было у кого о святом колесе спросить. А он непременно хотел бабке на дорогу колесо дать. С медальоном она бы, на худой конец, за лелонку сошла, все‑таки какой‑никакой шанс, глядишь, патруль пропустит. А он шесть спиц выковал. Когда уже из пещеры выбегал, чтобы бабку догнать, ему один друг сказал: мол, что‑то в колесе спиц многовато, а он‑де о нечетном числе слышал. Дед, недолго думая, половину выломал. Сначала хотел одну, но ему колесо с пятью спицами странным показалось, несерьезным…
– Вот ведь безбожник‑то! – возмутился Зехений.
– Успокойся, – пожал плечами Дебрен. – Поскольку он с шестиспицевки начал, то действительно медальон должен был глупо выглядеть. Никакой симметрии.
– Некогда ересь такая была, – поддержал его Вильбанд. – Не помню когда и где, но знаю, что именно такой знак безбожники носили: шестиспицное колесо с одной выломанной спицей. И Отец Отцов крепко их проклял, а рыцарство во время Кольцового похода под корень вырезало.
– Ну… похоже. Но три спицы? – поморщился монах. – Каким‑то убожеством от такого знака несет. Стыдно с ним на люди казаться.
– Пожалуй, да, – согласилась Курделия. – Но факт остается фактом, это убожество бабке жизнь спасло. Потому что когда ее дедушка догнал, бедняжку как раз патруль схватил. Дед юнцом был и ковал еще неумело, но кузнецу при мехе давно помогал и силен уже был. Прыгнул, верленцев молотом прибил, девушку за руку – и айда в горы. Ну и полюбили они друг друга. Родители их прокляли обоих, но они до самой смерти вместе…
Некоторое время мысли ее блуждали где‑то далеко. Однако, видимо, недостаточно далеко. Во всяком случае, Дебрену не удалось незаметно убрать похлебку.
– Вильбанд прав, – тихо сказал он, когда маленькая ручка схватила тарелку с другой стороны. – Лучше не рисковать. Бассейник грязный, вода, наверное, тоже.
Тарелку Курделия не отпустила.
– Грязная? – Она внимательно глянула на камнереза. – Поэтому, Вильбанд? Значит, все‑таки за мои кишки боялся?
Дебрен почувствовал, что она не верит и просто дает Вильбанду шанс. Но и Вильбанд тоже это понял.
– Я говорил о сердце, – с трудом улыбнулся он. – Прости. Я поступил эгоистично. Не подумал, что если ты такой воды напьешься, то тебе мужское общество покажется приятнее.
– Это действует не на сердце, – медленно сказала она. – Ниже бьет, хотя все еще в туловище. Крутц ухитрялся девку по месяцу из постели не выпускать, а потом, когда у нее живот вырастал, он ее пинком на поле гнал. Работать.
– Не понимаю, – пожал плечами монах, – почему ты об эгоизме говоришь. Не возражаю, идея греховная. Но не себялюбивая. Дебрену, так сказать, дорогу бы открыл. Мы двое не в счет, других мужиков здесь нет. Собственно, даже хорошо, что ты о друге позаботился…
– Вильбанд, – быстро объяснил Дебрен, – заботился о том, чтобы госпожа графиня не выставила нас из замка чересчур поспешно. Ане о том… От благорасположения к мужчинам до… ну до этого… дорога еще далека.
– Это как кому, – снова пожал плечами Зехений.
– Отдай ложку, Дебрен, – криво усмехнулась ведьма. – Слышал? Мне уже ничто не повредит.
– Так вот почему ты на котелок налетел? – спросил камнереза магун. – Простирнешь мне штаны. Тоже деликатный типчик выискался. Сколько раз говорить, что мы все здесь взрослые люди? Просить, чтобы называли вещи своими именами? Все слишком серьезно, чтобы мы… Эй!
Зехений, воспользовавшись случаем, ловко схватил похлебку и тут же одним движением выплеснул.
– Ты с ума сошел?! – Курделия дернулась, словно хотела встать. – Моя похлебка!
– Твоя душа, – поправил он. – О ней беспокойся. А если уж нам положено вести себя по‑взрослому и вещи называть своими именами, то позвольте, я скажу: ничего хорошего тебе этот суп не даст. Сейчас, когда ты от всякой дряни отмылась, я вижу, что ты вполне даже ничего. А Дебрен изголодался, к тому же он чародей. Глядишь, еще какой‑нибудь магический фокус придумает и остатков женской чести тебя лишит.
– Я? – возмутился Дебрен. Тем громче, что замечание было не совсем не по делу.
– Напоминаю: формально ты неживая, – продолжал не‑обескураженный Зехений, – и любое общение с тобой считалось бы некрофилией. Тела тех, кои занимаются ею пассивно, то есть женщин, сжигают незамедлительно. Сожженное тело не годится для вскрытия. А без вскрытия очень даже легко усомниться в естественном характере смерти. А стало быть, и в правах наследования.
– В том числе и твоих, касающихся родника? – догадалась она. – Ты ничего не упустил? Став трупом, я не смогу родник тебе отписать.
– Во‑первых, не мне, а Церкви, что сводит упомянутую возможность к нулю. Был, помнится, прецедент у нас в Горшаве. Некий купец утоп в Стульев. Через два дня его выловили, а он возьми да оживи на мгновение. И подписал акт, в котором все свое имущество тамошнему епископату пожертвовал. Такова сила Господа нашего.
– А во‑вторых?
– Во‑вторых, предание огню блудниц и наследование имущества регулируются двумя различными кодексами. Специалисты по гражданскому праву не обращают внимания на вердикты спецов по уголовным делам. И наоборот.
Суп разлился, поэтому Курделии оставалось только проводить его прощальным взглядом и протянуть руку за оладьей.
Ела она с аппетитом, которого не подпортил даже тот факт, что трое незнакомых мужчин сидят, стоят или маются на коленях тут же рядом, ничего не едят и посматривают на нее более или менее откровенно.
– Лучших я и у мамы не ела, – похвалила она мастерство Вильбанда.
– Это уж ты того, преувеличиваешь, ‑зарумянился Вильбанд. – Мама на яйцах жарила, к тому же женская рука…
– Только для себя и для отца. Мне отец запретил. Говорил, что меня все равно ни один нормальный мужик не захочет, так зачем же яйцами отсутствие женственности усугублять. Потому как якобы от яичной диеты мужескость прибавляется. Когда мама тяжелой ходила, то и верно, он столько ей яиц покупал, что даже в расчетах путался, и порой мне удавалось стащить яичный блин, но в основном‑то нет.
– Одним молоком и кровяной колбасой кормили? – покачал головой Дебрен. Она удивленно подняла брови, и он, слегка смутившись, пояснил: – Кожа у тебя – кровь с молоком, смотреть приятно. А насколько мне известно, у нас такую диету родители выдерживают, чтобы у девушки соответствующий цвет кожи был.
– Кровяную колбасу я не ела. Кровь у меня часто из носа текла. От того, что я камни передвигала, но отец сказал, что это от избытка крови в организме, и запретил колбасу давать. Впрочем, мясо тоже.
– А… молоко? – Вильбанд, казалось, боялся спрашивать.
– Молоко покупал только для мамы. Она постоянно беременной ходила, так я и не спрашивала. Известно: надо запасы накопить, чтобы младенцу хватило.
– А родственников у тебя нет? – забеспокоился Зехений. – Никто не опротестует дарственную?
– Нет. – Дебрен заметил сожаление в ее глазах, хоть она старалась скрыть волнение под шутливой усмешкой. – Отец считал, что тоже из‑за меня. Потому что когда я такой маленькой родилась, то потом он с гормонами переусердствовал. Целый бочонок где‑то по дешевке раздобыл. Гномьих. Мама ему присоветовала, потому что хоть по сравнению со мной она большой была, но среди людей – отнюдь. Дедушкины гены верх взяли. А отец сыновей хотел иметь как можно больше, чтобы люди не болтали, мол, в роду Римелей наступил застой.
– Гномьими гормонами помогал? – нахмурился Дебрен. – Надеюсь, под присмотром медиков.
– Не думаю. Он… ну, скупой был. А нейтрализатор карликоватости дорого стоит.
– Он смешивал гормоны с нейтрализатором? Чума и мор! Закон это даже чародеям запрещает! Только армии…
– А что ему оставалось делать? Ему нужны были сыновья, потому что экономика изменилась, и отыскать крепких и недорогих горняков становилось все трудней. Нужны были парни рослые, сильные, а это не всегда идет в паре. Достаточно на гнома посмотреть: ростом невелик, но уж если такой приложит… Боже упаси. Именно о таких плотных и живучих парнях отец мечтал. Вот он и лил маме без меры гормоны вперемешку с нейтрализатором, а если место в кубке оставалось, так любистоком дополнял, чтобы она не сетовала на чрезмерную эксплуатацию.
– Постоянно беременная? – Зехений одобрительно покачал головой. – Похоже, добрый он был махрусианин, родитель‑то твой. Жаль, что такой род без потомства угас.
– Мне тоже жаль, – буркнула она.
– Глупость, – заметил Дебрен, – уже не один род свела на нет. Как можно?.. Эх, да что говорить.
– Верно, – согласилась она еще тише. – Глупость и незнание убивают. Мне кое‑что об этом известно. Мама… – Никто ни о чем не спрашивал, даже взглядом не поощрил, но, видимо, она решила, что зашла слишком далеко, чтобы теперь остановиться. – Я смотреть не могла, как он к ней после каждого выкидыша относится. Порой так даже не бил, но то, что говорил… Ну и мне доставалось так, что, бывало, каменоломня на неделю останавливалась. Потому что на волов для ворота денег не было, – пояснила она. – Всю доставку добычи наверх он на силе моего толкания держал.
– Он бил тебя, потому что мать… – Вильбанд не договорил.
– В жизни нет ничего только белого или только черного, – грустно улыбнулась она. – Я тоже провинилась. Глупая была, дерзкая, непослушная. Вместо того чтобы работать, книжки украдкой читала. И не то чтобы какие‑нибудь полезные, о камнях там или религии. Так ведь нет – романы. И не то чтобы всерьез о замужестве думать, рабочих погонять и серебро на приданое копить, так я ночами все больше читала о рыцарях, перепоясанных женскими шарфами. А наутро, полудурная от недосыпа, лазила по выработкам.
– Мне это знакомо, – усмехнулся Дебрен. – Мои сестры…
– От их рук не зависели человеческие жизни. – Ее голос стал жестким, хоть она продолжала говорить тихо. – А у меня… Я помню тот день, Вильбанд. – Она не сказала который, но он все понял. – Женщиной я стала совсем незадолго до того, если ты понимаешь, о чем я. Болело все, работы навалом, рабочие, кажется, что‑то учуяли, потому что то и дело кто‑нибудь дурную шуточку отпускал. Я злая моталась и от этого устроила отцу скандал, заявив, что он, мол, цепляется к маме за толсто нарезанные шкварки. Он по лицу мне врезал. Тогда я крикнула, чтобы он лапы свои попридержал, потому что я уже женщина и наверняка колдовать умею.
– Вот этого я не понял, – признался Зехений.
– Так я ж говорю: глупая была соплячка. И перепутала ежемесячную кровь с девической. А вы же знаете: ведьма до тех пор колдовать не может, пока ее сдерживает невинность. Но отец был умнее и второй глаз мне подбил. Мать кинулась нас разнимать, началась кутерьма, у нее тоже кровь по ногам потекла. И – выкидыш. А в тот день мы как раз загружали ваш блок, тот, который святому Секаторику предназначался. Глаза у меня опухли, я почти вслепую толкала, ну, он и упал. – Она замолчала, сидела какое‑то время, избегая взгляда Вильбанда – Но, клянусь, я трещины не видела. Сердце у меня, конечно, каменное, но клиенту я никогда… Отец осматривал, сказал, все в порядке.
– Ты, кажется, не об этом собиралась говорить, – сказал Вильбанд, отводя взгляд. – О матери начала.
Курделия замялась. Но она была храброй женщиной и стосковалась по откровенному разговору. Дебрен знал, что она скажет.
– После того несчастного случая с вами, – повернулась она к камнерезу, – отец испугался судебного процесса. Стал говорить, что я камень магическим образом исследовала и что он был в порядке, а виновна в несчастье, наверное, транспортировка. Но я‑то о колдовстве не имела ни малейшего понятия, и на следствии это запросто могло выясниться. Поэтому он купил мне несколько книг. Дешевых, зато толстых, чтобы они солидно на полке смотрелись. Ну и конечно, черного кота. Сова‑то слишком дорого стоила, да вдобавок еще и клетка бы понадобилась… Умнее я от этого, конечно, не стала, потому что книги были по‑анвашски, но, на мое несчастье, одна оказалась с картинками и о женских неприятностях рассказывала. В том числе о сохранении беременности. Мы с матерью страшно загорелись, потому что описывалось там одно заклинание, основывающееся на толкании и сжимании, а на этом‑то я немного…
– Холера, – буркнул Дебрен.
– Да, – кивнула она. – Ты прав. Я потренировалась на коте, который оказался кошкой. Кошка котят доносила, ничего с ней не случилось. А поскольку мама снова была беременна… Заклинанию надо было помогать дорогими эликсирами, поэтому отец, чтобы серебро на ветер не пускать, еще прежде чем он ей эту беременность заделал, постарался достать жидкость на двойняшек, а если хорошо пойдет, то и на тройняшек. Ну конечно, ни гормонов, ни нейтрализаторов карликоватости не жалел. Потом оказалось, что жидкости для двойняшек было слишком мало, и зачался только один мальчик, зато большой и тяжелый. Все всегда у мамы были тяжелыми, отсюда и выкидыши, но на этот раз… Я ее… запробковала, – договорила она чуть погодя. – Запор должен был быть местным, но у меня никакой практики не было, и бедная мама, когда за халупу ходила, то, бывало, по целой клепсидре не возвращалась. Ослабла, исхудала… Перепугалась я, хотела заклинание убрать. Но они оба воспротивились, она даже сильнее, потому что верила: если сына родит, то отец наконец перестанет ее… Держалась, говорила, что чувствует себя хорошо. А потом… Братик умер, а она родить не смогла… Он в животе у нее гнил. Она так кричала, что кто‑то из работников донес подлюдчику, что, мол, мы колдуем по ночам. Беббельс приехал, отогнал меня от мамы. Больше я ее уже живой не увидела. Не знаю даже… может, она ему на меня…
– Нет, – сказал Дебрен, глядя ей в глаза. – Она ни одного дурного слова о тебе не сказала. Ты это из любви сделала, а она была твоей матерью. Себя, может, винила. Но тебя – наверняка нет.
– Откуда тебе знать? – горько фыркнула Курделия.
– Знаю. От Беббельса. Он тебя не любит. Если бы мать о тебе что‑нибудь скверное сказала, он не преминул бы…
– Она не прокляла тебя, – поддержал Дебрена Зехений. – А даже если б и прокляла, то не волнуйся. Проклятие грешницы веса не имеет, а она тяжко согрешила. Ножом себя ударила.
Курделия побледнела. Дебрен покраснел, бросил на монаха яростный взгляд. Но слово уже вылетело.
– Не надо верить Беббельсу, – быстро сказал Вильбанд. – Он патологически ненавидит пазраилитов. Они у него в Ошвице дедушку убили. Отец тоже погиб по вине пазраилитов. Он подлюдчиком был, как и сын, но дела у него шли неважно, потому что здесь у нас чудовища почти не встречаются. Влез в долги. Всего‑то три талера, но долг есть долг. Как раз получил заказ на высыса, а тут ему ростовщик‑пазраилит судебного исполнителя присылает, требует какие‑то сверхпроценты, векселя, в общем, еще четыре талера вдобавок к тем трем. Или серебряный меч в качестве дополнительного залога. Дескать, аргументирует, подлюдчик погибнуть может, и кто ему тогда кредит вернет? Как будто не знал, разбойник пархатый, за счет чего подлюдчики живут. Но поскольку знал он это прекрасно, то дождался оказии и потребовал меч. Известное дело: против высыса нет ничего более действенного, чем серебряный клинок. Но, похоже, перебрал паршивец, потому что дело шло к тому, что Беббельс отдал бы все, что на чудище заработал, и остался бы при том же долге, что и прежде. Разве что чуть побольше славы обрел и невесть сколько новых синяков. Беббельс меч серебряный отдал, с обычным пошел, ну и подставился, дал себя высосать. И что еще хуже, не было кому отомстить, так как к тому времени, когда сын обучение закончил, ростовщик взял да и откинул обувку, потомства не оставив.
– Думаешь, он мог врать? – поглядела на него с робкой надеждой Курделия.
– Наверняка. Он специально оберподлюдчиком стал, чтобы ваших убивать. Хотя теперь‑то уж…
– Собственно, что означает термин "оберподлюдчик"? – спросил Дебрен. – Главный подлюдчик? Этакий чиновник?
– Подлюдчик имеет право самостоятельно, не спрашивая ни у кого, ликвидировать чудовищ, – пояснил Вильбанд. ‑Делает он это редко, потому что без оформления заказа никто ему за работу не заплатит, но формально – имеет право. Название пошло оттуда, что когда‑то в один ряд с чудовищами ставили недочеловеков – подлюдей, то есть эльфов, гномов и разных других гуманоидов. Потом это изменилось, но название прижилось и осталось. Оберподлюдчик же имел право судить и уничтожать уже не только подлюдей, но и надподлюдей, то есть существ, которые стоят, правда, выше эльфов либо русалок, но все же полностью‑то людьми не являются: ведьм, мужеложцев, пазраилитов, еретиков, мутантов и так далее. Перечень был длинный. Думаю, ты догадываешься, что составили этот перечень и учредили институт оберподлюдчиков во времена Гита Дольфлера. После войны эта организация как‑то сохранилась. Правда, с урезанными правами. Оккупационные власти утверждали, что это делается ради борьбы с каннибализмом и спекуляцией нелюдьми, ширившимися в те времена, но в действительности власти стремились к тому, чтобы не пропадали втуне обученные кадры сисовцев и оберподлюдчиков. И перебросили их с пазраилитов на демократов. Ибо нам, как всегда после войны, угрожала демократия.
– А сейчас? Чем занимаются оберподлюдчики сейчас?
– Тем же, чем и Подлюдчик: чудовищами, уродцами. Отличает их то, что в сомнительных ситуациях они могут себе позволить больше. К примеру, возьмем Курделию. – Он улыбнулся, глядя на графиню. – Вроде бы ведьма, но ведь не совсем. Правда, течет в ней кровь гномов, но не так уж и много. Простой Подлюдчик не имеет законного права по собственной инициативе ее прикончить, если, допустим, прихватит в тот момент, когда она подчиненного топором разрубает. Даже если и кровь жертвы пьет. А оберподлюдчик вполне может и даже обязан вмешаться. Потом, конечно, должен будет факт вмешательства обосновать, объяснить, в чем он усмотрел элемент чудовищности, но это обычно сложностей не составляет. Известное дело: победителя не судят.
– Ты забыл о главном, – заметил Зехений. – Оберподлюдчику дано право наказывать и за соучастие.
– Это самое главное? – прищурился Дебрен.
– Нуда. – Монах перевел взгляд на Курделию. – Не пойми меня неправильно, дочь моя, но если ты соответствуешь критериям чудища, а за это говорит многое, то эта горячая голова может всех нас… Я не из трусливых, но, поверь, обидно было бы вот так помереть. К тому же и акт дарения мог бы потерять силу. Слишком многое от здешнего родника зависит, чтобы рисковать. Давай подпиши, и мы уйдем.
– Говори за себя, – буркнул Вильбанд.
– Сожалею, но я и тебя должен буду прихватить. У тебя такой вид, словно ты отведал той похлебки, когда готовил. – У Вильбанда слегка потемнело лицо. – Что, угадал? Значит, тем более. Ты не способен рассуждать логично, поэтому тебя нельзя оставлять с графиней один на один.
– Я… я не боюсь, – смело бросила Курделия. Хотя покраснела никак не меньше камнереза.
– Положим, – пожал плечами Зехений, – этого‑то я тоже не боюсь. Я сейчас о Беббельсе говорю. Не будучи в состоянии иначе применить вызванную водой похоть, Вильбанд может просто накинуться на подлюдчика. И тот его, разумеется, убьет…
– Откуда ты знаешь, что я буду не в состоянии?! – еще больше потемнел лицом камнерез. И тут же отвел глаза от столь же быстрого взгляда Курделии.
– …после чего обвинит нас в содействии уродице, – докончил Зехений. – Потому что именно мой бочкокат затащил самотяг Вильбанда на Допшпик…
– Самолаз, – поправил Дебрен.
– Самокрут, – уточнила Курделия. – Вращение шестерен и его движение…
– Если он сюда припрется и захочет кого‑либо обидеть, то я его убью, – прервал ее Вильбанд. – И по менее значительным поводам рыцари на турнирах других рыцарей дырявили копьями ради госпожи Курделии. А он даже не…
– Ради меня? – горько усмехнулась она. – Не шути! Кто решится на осмеяние, взяв у карлицы ленту и схватившись за копье? Пусть даже тупое, пусть даже на тренировке? Крутц когда‑то по пьянке обещал купить и даже купил соответствующее снаряжение, но в ночь перед турниром мы с ним за место на супружеском ложе поругались, он обиделся и не поехал.
– Место на ложе? – удивился Дебрен. – Я его, пожалуй, видел. Велико оно для двоих.
– Для двоих – велико, – согласилась она. – Да и для троих тоже хватало: когда они буйствовали, так я даже уснуть ухитрялась. Но в тот день он водой родниковой упился, чтобы дамам на турнире более мужественным казаться, ну и его вечером понесло так, что он сразу трех баб потребовал. А я уже оказалась четвертой, не умещалась.
– На… троих? – Вильбанда оглушило уже при второй фразе.
– Я маленькая, – пожала она плечами. – А он был большой. Во всем. Сетовал, что со мной… И что вдобавок я своим холодом, а конкретно, сухостью… Ну, короче говоря, сразу после первой ночи он сказал, что, конечно, он меня любит, как муж жену, но именно поэтому вынужден будет начинать со служанок. А со мной только кончать. Дескать, зачем же нам обоим друг другу боль причинять.
– Так вы втроем…
– Велико дело. А как же кметы это делают? Одна большая лежанка, сбоку бабка, с другого – четверо детишек, а посередке муж жене пятого мастерит. В пересчете на квадратные стопы площади лежанки мы еще в более выгодном положении были. А я им вовсе не помогала. Вначале‑то голову подушкой накрывала, чтобы не слушать, на самый краешек ложилась. Трудно назвать это любовным треугольником. Я даже хотела в коридоре пережидать, но Крутц это мне через зад из головы выбил. Дескать, что люди подумают? И что ему только разогреться с девкой надо, а когда он до кондиции дойдет, то всю любовь в меня перельет.
– Это не наше дело, – пожал плечами сильно смущенный Дебрен. – К тому же… было и прошло…
– Все, что связано с Курделией, – наше дело, – вывел его из заблуждения Зехений. – Продолжай, дочь моя. Ставка слишком велика, возможно, речь идет о будущем всего континента. Ничего не укрывай. Мы должны знать, на чем стоим.
– Ты хочешь знать, не занималась ли я чужеложством? – догадалась она. – Нельзя ли будет с этой стороны в законности наследования усомниться? – Он кивнул. Она тихо вздохнула, не пытаясь, однако, избежать взгляда Вильбанда. – Сама не знаю. В ложе‑то – нет, но несколько раз на крыше… Когда Крутца припекало желание с девкой в полете, ну… это самое, то я ведь их поднимала, так что вроде бы и касалась. Думаешь, это…
– Проклятие! – Монах бросил на спутников мрачный взгляд. – Никому об этом ни слова. Напоминаю: кодекс нас молчать обязывает. А ты, Вильбанд, и не думай не мечтай здесь остаться. Зачем доводить дело до того, чтобы Беббельс тебя на допрос взял и правду вытянул?
– Плохого слова о графине не скажу, – торжественно присягнул Вильбанд. – А что касается ее, так никакое это не чужеложство. Муж ее принуждал. Что ей оставалось делать?
– Не будь ребенком или хотя бы поменьше безразличия проявляй. Если б ты его любила, – одернул графиню Зехений, – то и проблемы бы не было. А был бы наследник. Современная медицина и не такие закавыки… Наша королева Лювига во благо династии согласилась на расширение.
– Ага. Бедер, – заметил Дебрен. – И с печальным результатом.
– Печальным? Она святой сделалась!
– Но вначале калекой, прикованной к ложу, а потом – юной покойницей. Бездетной вдобавок. Успокойся, не о том речь, когда у супругов возникают проблемы… э‑э‑э… технического характера. Есть способы попроще. Мази… Да и в любой кухне можно найти кое‑что…
– И слушать не хочу! Скажи‑ка лучше, Курделия, что еще могут вытянуть кандидаты на наследство, чтобы тебя загубить? Мы уже знаем, что ты убила мать, неродившегося брата и мужа с любовницей. Черствой женой была. Профсоюзное движение в каменоломне на корню удушила.
– Это‑то скорее смягчающее обстоятельство, – заступился за ведьму Вильбанд. – Кто таких горлопанов любит?
– Пожалуй, ты прав, – согласился Зехений, – но последствия плачевны: теперь в каменоломне чужаки работают. Если не теммозане, так левокружцы. А графиня не коренная верленка. Это не идет ей на пользу. Тем более что сама‑то она бесплодная, а в ее владениях наблюдается сильное демографическое снижение. Если все это вместе собрать, то ловкий юрист запросто обвинит ее в преступных деяниях против верленского народа. Так что выкладывай‑ка все, как на исповеди. Я должен знать, откуда могут посыпаться удары. Помни: от этого зависит твое будущее. Ты по‑прежнему можешь дождаться спасения. А меня очень уважают и здешний епископ, и даже в Зули.
Она нахмурилась, какое‑то время размышляла.
– Я не хотела людей лечить, – проворчала она. – Хотя вначале, когда разошлась весть, что граф, мол, ведьму в жены взял, у ворот очередь образовалась. И тогда меня возненавидели. Несколько человек прямо у меня на пороге скончались, а я даже не вышла к ним.
– Почему?
– Не могла. – Она отвела глаза. – После того, что с мамой… Я чуть не умерла. Какой‑то паралич меня разбил магический, свечу погасить сил не хватало. Ну так отец избивать принялся, потому что каменоломня остановилась, запил от отчаяния и еще сильнее бил, а я и вовсе не могла колдовать…
Чудо, что он меня насмерть не забил. Потом‑то мы оба как‑то встали на ноги, но каменоломня уже не поднялась. В долги влезли. Нас даже с аукциона продать хотели. Вот тогда‑то появился Крутц – собирался ворот по бросовой цене купить.
– Увидел тебя и влюбился? – Дебрен усмехнулся возникшей в воображении картинке.
– Он всегда говорил, – она не ответила улыбкой на улыбку, – что, мол, с первого взгляда… Не знаю, возможно. Рабочие неловко машины переставляли, кран перевернулся, нескольких человек придавило. Я бросилась выручать, двоих, кажется, спасла, но потом меня так выворачивало, что больше я ничего не помню. Так что, возможно, он и не врал, а может… Наверняка я знаю только, что, когда мы второй раз встретились, Крутц сперва издалека начал. Спросил, обедала ли я, а уж потом о мосте заговорил. У меня мост есть, – пояснила она. – Над пропастью, сразу за перевалом. Он больше дохода дает, чем деревенька и корчма, но к тому времени он провисать начал и без срочного ремонта, пожалуй, рухнул бы. А на нормальный ремонт Крутц не тянул.
– Вот и подыскал сильную жену? – фыркнул Вильбанд.
– Он женился, а я ему пролет приподняла, потом на землю опустила и дешево наладила. – Она спокойно взглянула на Вильбанда. – Что в этом плохого?
– Не притворяйся, будто не понимаешь.
– Я знаю, о чем ты, – согласилась она. – Мол, вся его болтовня о любви с первого взгляда – ложь. Возможно, ты прав. Но, думаю, такая любовь тоже бывает?
Вильбанд замялся, слегка смутился. Но кивнул уже энергично.
– Да, – сказал немного натянуто Дебрен. – Бывает. Хотя порой требуется время, чтобы это понять.
– Любят всегда за что‑нибудь, – сказала она после недолгого молчания. – Видишь молодого, сильного мужика и влюбляешься, хоть совсем об этом и не думаешь, но где‑то в глубине души тебе что‑то подсказывает: даст он тебе здоровых детей, а вначале и наслаждение. Видишь богатого и тоже влюбляешься, потому что это безопасность, достаток. В веселого – потому что подсознательно о радости тоскуешь. В глупого… потому что хочешь быть в доме хозяйкой. И так далее, и так далее. Различные бывают причины, но какая‑нибудь всегда сыщется. Только одни могут их в себе заметить, другие нет.
– А ты? – спросил Зехений. ‑Ты‑то хоть по любви за него вышла? Или только ради того, чтобы отец больше не бил?
– Я? – Она ненадолго задумалась. – Вероятно… Он был большой и ласковый. Мне кажется… Пожалуй, я хотела иметь от него детей. Без всяких гормонов, так, обычно. Я всегда знала, что не полюблю первого встречного, потому что наплодили бы мы кучу карликов, чуть, может, повыше меня. Вечно напуганных, вечно осыпаемых насмешками, избиваемых. А от крупного большого отца, даже если и мать никудышного роста, детишки должны средние получиться. Этих никто за малый рост преследовать не станет. Ну, наверное, и о достатке я тоже немного думала. Я читала, что те, кто лучше питается, и ростом повыше идут. А Крутц был графом, может, не самым богатым, но голодным – никогда. Ну и жил на отшибе, вдали от людей. Не то что в городе, где постоянно все новые люди появляются и каждый непременно норовит посмешище из карликов сделать. Это, вероятно, я тоже учитывала. Впрочем, голову на отсечение не дам. В то время я об этом не думала. Влюбилась – и баста.
– Этого и держись, если кто спрашивать начнет, – посоветовал монах. – Ну, что там у нас еще из грехов осталось? Ага, корчма. Почему ты младенцев в голоде держала?
– Все дотации на пьяниц шли. Размеры податей пришлось повысить, чтобы доплату удержать. Серебра недоставало. Крутц все, что было, спустил, я снова голодной ходила, как в детстве. Холопы обленились, каждый себя графским свояком считал, потому что граф если не сестру его или дочку, так жену… А потом, поскольку я не беременела, Крутц на профессионалок перекинулся и где‑то подцепил эту проклятую болезнь. На девок мы тратились, на лекарства, куча крепостных перемерла, заболела… Невесело было, короче говоря. Поэтому, когда у нас в корчме последний кузнец вдрызг упился, поперся на мост и свалился в пропасть, я не выдержала и дотации прекратила. Производительность от этого немного возросла, смертность снизилась, даже среди новорожденных, но люди меня вконец возненавидели.
– Это их работа?.. – Дебрен многозначительно указал на скалу.
– Не знаю, – беспомощно ответила она. – Я все время себя спрашиваю. Тот, – она кивнула в сторону окаменевшего бюста у телеги, – был братом старосты. Если б староста знал, должен был его предостеречь. А он, видишь, в самую гущу драки полез. Сейчас не видно, потому что я останки по углам раскидала, но их пятеро полегло. Все наши крепостные, родственники тех, из деревни. Когда сюда полез тот, в капаке…
– У него был капак?
– А ты и не заметил? – указала она глазами на развалины пристроек, тех самых, к которым швырнула его заклинанием. – Нуда. Накуролесили мы тут дай боже. Рикошеты по всему двору летали. И в дом, кажется, тоже, потому что вроде бы кого‑то там прибило. Порой ночью какие‑то странные звуки… Не иначе – привидение. А прежде не было…
– Может, кошка? – поморщился магун. – Ты уверена? Больше трупов нет.
– Что такое капак? – перебил Вильбанд.
– Водные латы, – слегка рассеянно пояснил Дебрен, поднимаясь и обводя взглядом фасад дворца. – Название идет от куммонских лат из овчины. Обычно немного протекают, отсюда и название: капает, дескать. Сшиваются две шкуры на манер бурдюка, только шкуры берут потолще. Весит эта штуковина совсем немного, но ее можно набить чем угодно, и никакой мороз тебе не страшен. А если по сухой степи идешь, можешь воды налить. Перед боем – что под руку попадется, чтобы обеспечить защиту. Однако в основном кочевники их используют для переправ через реки. Потому что латы‑то они после того, как половину Западники покорили, – могут и получше приобрести. В капаке есть воздух, он удерживает на воде и человека, и латы, да еще и лошади поможет переправиться.
– Мерзавец плавать здесь собирался? – удивился монах.
– Капак силу тяжести ослабляет. Правда, кажется, только в воде, поэтому некоторые моряки его от куммонов позаимствовали; но слышал я, что он хорош и на суше, если чем следует набить.
– Это верно, – подтвердила Курделия. – Только на суше делают наоборот: его не воздухом заполняют, а чем‑то похожим на воду. Когда я им наконец‑то о стену хватанула, – она указала на разваленный сарай, – у него латы лопнули, и из них что‑то вытекло. Но сначала, что уж говорить, я била заклинание за заклинанием, а ему хоть бы что, лезет на меня и по‑везиратски формулы выкрикивает. Совсем отталкивание не берет. Я уцелела, потому что ослепила его пылью, и он пару раз перепутал меня с бегающими в панике слугами. А под конец его силы иссякли. Когда он на первую, на кухарку напал, то в такой камень превратил, что она тут же в крошево рассыпалась. Со мной у него так не вышло. Ну, может, он такой приказ получил, чтобы искалечить, но не убить.
– Не думаю. – Дебрен, оставив в покое постройки, уселся. – Он, видимо, твое собственное заклинание на скалу направил. Ты его своим заклинанием достала, твое заклинание пересеклось с его, возник резонанс, ну и… Я в этом не разбираюсь, но скорее всего тебя эта скала спасла. Я заглядывал в книги, пока Вильбанд кухарил. В них пишут, что петрификация происходит вдоль линии наименьшего сопротивления. Тут есть плюсы, но есть и минусы.
– То есть?
– Большая часть силы ушла в камень, и это перестроило его структуру. Тебе досталось только в месте соприкосновения со скалой. Это хорошая сторона… – Он замялся. – Ну что ж, плохая такова, что из тебя и скалы как бы создался единый организм.
Курделия спокойно смотрела на магуна. Зато Вильбанда понесло.
– Ерунда какая‑то! – грохнул он пустым котелком о землю. – Организм?! То – камень, а это – женщина! Если ты разницы не замечаешь, так иди за ворота и трахни мою русалку! Тоже выдумал! Камень!
– Он прав, Вильбанд, – удивительно мягко поговорила Курделия. – Процесс идет в обоих направлениях. Я чувствую кристаллики под кожей, в мышцах, и мне даже не очень больно, но вот когда ты… – она указала на котелок, – я тоже почувствовала. Слабо, но все же. А если бы ты где‑нибудь совсем рядом со мной по скале ударил… Не знаю, как далеко это распространяется, но здесь, – она коснулась камня позади себя, – я пыталась болты точить. Не могу. Больно очень.
Вильбанд, недоверчиво посматривая на нее, подъехал ближе, тронул скалу всего в полустопе от ее бедра. Провел рукой по шершавому камню.
– Вспотел, – жалко улыбнулась она. – Видишь? Я даже это уже в состоянии почувствовать.
– Твои нервы его частично пронизали, – проворчал Дебрей. – Чума и мор! Это должен был быть крупный специалист. Заклинание с элементами обратимости.
– То есть? – У Вильбанда дрогнули голос и рука. Но руку он не убрал. Вторую спрятал между ляжками. Первую – оставил на месте.
– Человека нелегко в камень превратить, поэтому…
– Если только у него не каменное сердце, – прервала Курделия. – Как у меня.
– У тебя твердый зад, крепкие нервы и извращенное понятие о добре и зле. Не пеняй на каменное сердце.
– Откуда ты знаешь? Ты ж не представляешь даже, какой стервозной бабой я могу быть.
– Заткнись, Курделия! – бросил сквозь зубы Вильбанд. – Если б у тебя там была хоть крошка камня… Отец тебя чуть не забил насмерть, мать не пыталась заступаться, муж с собственного ложа выкидывал, чтобы распутниц трахать… Нормальная‑то женщина их бы… Так что не плети ерунды.
– Ничего ты не знаешь. Я убила всех. Умышленно, сознательно. Злая я до мозга костей…
– Об отце‑то я как раз знаю. А о нем одном ты не скажешь, что его не любила. Чуть от отчаяния не померла, когда он концы отдал…
– Ни хрена ты не знаешь! Я его придушила. Повесила на его же собственной веревке в его же собственной каменоломне.
– По его же собственному требованию. Когда он разорился и любовница его бросила. В стволе, черт побери… – Лицо Курделии застыло. – Почему ты этого не добавишь? Что ты его, уже мертвого, наверх вытянула? Что он тебе снизу крикнул, чтобы тянуть медленно и осторожно, потому что груз высыпается? Что он, сукин сын, еще раз тобой воспользовался, потому что не мог решиться покончить с собой?
– Откуда?..
– А то ты не знаешь? Я на кладбище живу. Слухи до меня доходят, а тут в слухах недостатка не было. И ничего удивительного: у тестя следы от петли на шее, дочь сама не своя ходит, сама с собой разговаривает, зять клянется, что ты из замка носа не казала, а тесть, дескать, на охоте в силках запутался, и его ночью в каменоломню повезли только потому, что он еще немного дышал, и хотели, чтобы он у себя, на родине, дух испустил. Вонь шла на мили, даже секретное расследование провели, но поскольку Крутц был графом, никто не осмелился подвергать его слова сомнению, и все кончилось слухами. А вот как было по правде, это мне ваш надзиратель лично рассказывал. Он слышал, что я зол на вас, думал, что‑нибудь и ему перепадет, поэтому приполз и рассказал, что в ту ночь творилось.
– Вы ночами работали? – вопросительно глянул на нее Дебрей. – Вдвоем? И уже после свадьбы с Крутцем?
Курделия не ответила. Губы у нее сложились в бледную подковку. Она не смотрела ни на кого.
– Старый прохвост тогда перепил, – выручил ее Вильбанд, – и забыл сторожа освободить. И о том, что говорить надо шепотом, тоже забыл. Поэтому я знаю, что он ей втолковывал. Под конец жизни всю свою злобу на дочь родную вывалил. Кричал на бедняжку, что все из‑за нее, что разорился он потому, что она за голодранца вышла. Что она его жены лишила, шансов на потомство, а под конец еще и каменоломни. Что она дурью мается вместо того, чтобы внука произвести. А потом перешел к конкретике и сказал, что ему пришлось самому с шахтерскими крикунами лаяться, потому что она его бросила, а он уже старый и не чародеи, поэтому одного‑двух по нервности втихаря из самострела прикончил. Они должны были якобы в этом стволе лежать, но каменоломня мелкая, вонь понемногу наверх выходит, и если ему родная дочь не поможет, то трупы найдут а его повесят. Потом спустился вниз, якобы привязал к веревке гниющего профсоюзника и велел потихоньку тянуть.
Некоторое время стояла тишина. Дебрен – не очень умно, но совершенно сознательно ‑слегка погладил скалу. Он сидел дальше, чем Вильбанд, но она, кажется, почувствовала, потому что заметно вздрогнула.
– Надзиратель не в счет, – заметил Зехений. – Известно, каждый сторож – пьяница, такому никто не поверит. Нас это волновать не должно.
Она глянула на монаха обиженно, Вильбанд – со злостью.
– Чтоб тебя удар… Зехений. Ты только об одном…
– Это верно, – скромно улыбнулся монах. – Только одна у меня мысль: Богу и народу божьему служить. Рад, что ты наконец это заметил.
– Вали отсюда, – буркнул камнерез. – Курделия, подпиши ты ему эту чертову дарственную и отворяй ворота. Он уже у нас в печенках сидит. Да и без родника мы тоже обойдемся.
Зехений, немного обиженный, но прежде всего обрадованный, уже достал чернильницу. Курделия в нерешительности глянула на Дебрена. Магун тоже не знал, как быть.
Впрочем, принять решение ему помогли.
– Эй, вы там! – загудел зычный, хоть и приглушенный в туннеле ворот голос. – Поднимай решетку! Да побыстрее!
Они стояли напротив ворот, оберподлюдчик впереди, расставив ноги, подбоченившись, конь – боком. Две неподвижные фигуры и два центральных элемента этих фигур, небольшие на фоне массивных тел, но достаточно четко различимые, чтобы считать это случайностью. Дебрен тут же понял, в чем дело.
Вильбанд, кажется, тоже: скрип тележки оборвался сразу же за углом мрачного туннеля, ведущего к опущенной решетке. Дебрен подошел ближе. К самой решетке.
– Отвори, – спокойно сказал Беббельс, не трогаясь с места. – Я здесь по службе.
Висящее рядом с волколачьей мордой бронзовое колесо украшал герб города Кольбанца. На поясе – туба для документов, неотъемлемый атрибут чиновника "при исполнении".
Дебрен перевел взгляд на коня. И на то, что приторочено к седлу, а конкретно – на футляр для арбалета.
– Это тоже… по службе?
Беббельс не обернулся. И неудивительно: женщина не была красивой. Даже в лучшие времена, которые, по беглой оценке Дебрена, закончились не больше клепсидры назад. Буланый конь вспотел, но одолел подъем к замку с удивительной быстротой: свисающие с шеи клочья пены были все еще ближе к красному, чем к коричневому цвету засохших сгустков. С крупа их свисало больше. Значит, удар был нанесен спереди. Это труднее, но приносит больше удовлетворения – если любишь смотреть в глаза умирающим.
– А по‑твоему, как? – пожал широкими плечами оберподлюдчик. – Думаешь, большая радость возить эту пакость?
Дебрен покачал головой. Он так не думал. Оскаленные гнилые зубы, остекленевшие глаза, волосы, в спешке отрезанные ножом вместе с клочками кожи. Ну и этот ремень. Самый страшный, потому что он перехватывал отрубленную голову через середину, от уха до уха. Нет. Ничего утешительного в этой картине не было.
– Зачем ты ее остриг? – тихо спросил Дебрен.
– На следствии выяснилось, что Римелиха занималась колдовством. Магией. Белой и без разрешения. И убивала чарами. А эта, – большой палец указал на коня, – ей помогала. И потому сама подпала под параграф о преступном колдовстве. Вот я ведьме, как положено, космы‑то и обрезал. В глазах раскаяние не светится, так пусть хотя бы плешью сверкает.
– Кто это… был?
– Индюкова баба. А ты думал кто? У нас цивилизованная страна, лелонец, здесь у порядочного человека волос с головы не упадет. Да и голова с плеч – редко.
– Другое дело – у помощницы колдуньи. Можно узнать, в чем эта помощь заключалась?
– Прошлый раз ей немного воды дала. Отворяй ворота. Покончим с этим. К чему зря тратить время?
Сзади снова заскрипел самоезд. Или как там его.
– Не открывай! – В голосе Вильбанда чувствовался едва скрываемый страх. Безосновательный. У стоящего рядом с железной решеткой Дебрена было ровно столько же возможностей поднять ее, как и у оберподлюдчика. Только когда тележка остановилась у его ног, магун подумал, что восклицание могло быть адресовано тому, кто сделать это мог бы. Возможно.
– Видишь, лелонец! – усмехнулся Беббельс. – В том‑то и состоит проблема с подлюдками, полулюдками и всей прочей шушерой. Дашь палец – хватают за руку и сразу же за горло. Ты что же, Вильбанд? Вознамерился магу приказывать? Я его проверил, – перевел он взгляд на Дебрена. – Это профессионал, а не какой‑то бродячий мошенник, если его во Фрицфурд на телепортодроме работать наняли.
– Ты в телепортах работаешь? – Вильбанд поднял полный уважения и удивления взгляд. – Тогда что же ты здесь?..
– Еще один чужак, отнимающий работу у наших людей, – пожал плечами оберподлюдчик. – Но мне‑то какое дело? Порядочный верленец по небу не летает, потому как ему на это средств не хватит. А если какой банкир‑пазраилит на землю грохнется, потому что его недоучка‑лелонец телепортировал, то оно и лучше. Так что не имею ничего против, чтобы он во Фрицфурде подрабатывал. Только учти: наш князь с тамошним в согласии живут, и если ты здесь чего‑нибудь натворишь… Я не о нарушении закона, потому что для таких‑то дел мне меча достаточно, а об обыкновенном отсутствии доброй воли. Которое проявляется и в недостаточно быстром открывании ворот. Так что учти: одно письмо во Фрицфурд– и полетит твоя работа. Фукнется жизненная оказия.
– Ты сюда не войдешь, – тихо проговорил Вильбанд. – Если нет достаточных оснований.
– А ее показания? – Оберподлюдчик кивнул на притороченную к седлу голову. – Неопровержимые, ибо сделанные добровольно.
– Добровольно? – ехидно хмыкнул камнерез.
– Пойми, она сама ко мне из леса пришла. И стала ныть, упрашивая, чтоб я ехал в замок и ведьму убил, которая всех ее родственников прикончила и осквернила.
– Осквернила?
– Индючиха показала, что Римелиха хотела телесно общаться с ее братьями. И вижу, – он глянул на дерево с заклиненным в нем трупом, – не лгала.
– Хотела? – возмутился Вильбанд.
Дебрен, воспользовавшись тем, что Беббельс не смотрит, толкнул камнереза ногой в бедро и успокоил.
– Явное преувеличение. У графини и в мыслях не было ничего подобного. Она умирала.
Беббельс внимательно посмотрел на него из‑за решетки:
– То есть сначала жила, а теперь…
– А теперь не живет. – Дебрен выдержал взгляд, но в глубине души был рад тому, что их разделяют железные прутья, а под башней темно. – Странно, что Индючиха тебе не сказала: когда графиню нашли, она уже начала разлагаться.
– Значит, померла? – Беббельс сощурился, хоть солнце стояло у него за спиной. – Наверняка? А нельзя ли на труп…
– Не наверняка, – мягко прервал его Дебрен. – В этом вся проблема. Решетка. – Он тронул прут. И только после этого, с запозданием, медленно перевел взгляд на то, что находилось далеко за правым плечом верленца.
Беббельс поворачивался так же медленно. Много времени он посвятил тому, чтобы присмотреться к предмету в три локтя высотой, прикрытому рубахой. Дебрен успел опустить руку, стиснуть плечо Вильбанду. Крепко.
– Уж не хочешь ли ты сказать, лелонец…
– Меня волнует, – снова спокойно перебил его чародей, – что преобразование не сопровождалось полным изменением структуры. Она пыталась остановить петрификацию, но не получилось. Ткань окончательно дегенерировала, разложилась и умерла. Это естественно. Но ты только взгляни на ее лицо. Или хотя бы груди. – Беббельс не последовал совету хмуря брови, он подозрительно всматривался в другое лицо перед решеткой. – Все как у подростка. Истинная русалка И черты лица тоже. Так что аж слюнки текут. А в предках у графини был гном, и это явно сказалось во всем. Носяра плоская, груди как тыквы…
– Что ты плетешь? – буркнул оберподлюдчик. Вильбанд не протестовал только потому, что онемел от возмущения.
– То, что она прошла метаморфозу. Вроде бы невелика проблема, когда человек в камень превращается. Вначале размягчается костная структура. Если уловить момент и знать нужное заклинание, то можно легко переделать и лицо, и прочее, чего душа пожелает. Баба была по природе своей суетная, так что и в самих мотивах не должно ничего скрываться. У всех у них в головах сумбур, вот они и после смерти хотят красивыми казаться. Впрочем, я не собираюсь рисковать. Знаешь сказку о Спящей принцессе?
– Знаю, – мрачно глянул на него Беббельс. – Ну и что? Там ни слова нет о…
– Это, наверное, в вашей, верленской версии. У нас в Малой Лелонии ходит немного другая. Более пессимистическая и более жизненная. Принцесса, видите ли, погрузилась не в сон, а в летаргию и по собственному желанию. Потому что больна была, дни ее были сочтены, а существующие лекарства пока что не действовали. Вот родственники ее и усыпили. Надеялись, что она проспит до лучших времен, и тогда ее спасет магический прогресс. Ожить она должна была, когда в поцелуе спасителя проклюнутся соответствующие ферменты. Вы знаете, что такое ферменты? А поскольку красотой принцесса не блистала, и даже некрофилы не шибко на нее льстились, то две трети расходов пошло на ее улучшение.
– Точно, – проворчал Вильбанд, – это не верленская версия.
– Зато вроде бы на факты опирается. Мы не дети, так что покороче, чтобы не наскучить. Князь с ферментными губами в конце концов сыскался, поцеловал ее, и девица ожила, но радости это никому не принесло, потому что заболели оба: он ее заразил новой мутацией болезни, она его – старой разновидностью. А прежде чем они умерли, у принцессы искусственно подправленная красота полностью сошла, и несчастный спаситель глядеть на нее не мог. Не то что целовать. Свадьбу не сыграли. В общем, жили они, как говорится, в гражданском браке недолго и несчастливо.
– Зачем ты мне лапшу на уши вешаешь? – угрюмо поинтересовался Беббельс.
– Чтобы объяснить, почему мы стоим здесь, а не по другую сторону ворот. Ну, подумай: ведьма, пазраилитка и к тому же с примесью гномьей крови. Если кому‑нибудь взбредет в голову проделать паршивый фокус с обратной петрификацией, то есть депетрификацией и воскрешением, то именно такой бабе. Не преодолела заклинания или скорее всего чуточку недозаклинала, коли три месяца после трансформации прожила. Вполне возможно, что не сдалась. Что где‑то там, под мрамором, еще теплится какая‑то искорка жизни, и она только и ждет дурака, который примется ее целовать. Ты вроде бы говорил, что она Индюков трахаться уговаривала?
– А ты – что это глупость, – напомнил Беббельс.
Дебрен спокойно пожал плечами:
– Потому что ты мне ее смертью голову забил. Мало радости человеку, если у него тело заживо гниет. А оно гнило. – Он указал на голову женщины у седла. – Думаю, ты чувствовал, как жутко она воняет? – Оберподлюдчик механически поддакнул. – Вот‑вот. Но теперь, когда ты о признаниях Индючихи сказал, я уже по‑другому на нее взглянул. Потому что и впрямь не до траханья ей было. Главное – жизнь спасти. Взгляни на нее, Беббельс. Разве так выглядит после смерти развратная гномова баба?
Оберподлюдчик слегка растерялся. А потом выхватил из‑за спины меч. Дебрен все еще не был уверен ни в чем. Верленец стоял слишком далеко, но при капельке счастья и ставшей притчей во языцех бесовской скорости… Да и не он должен бы быть целью. Тележки безногих не умеют отскакивать.
Беббельс не напал. Подошел к обернутому тканью предмету. Приподнял острием рубашку. Рубашка упала, явив розовую фигурку русалки.
Было так тихо, что Дебрен четко слышал, с каким трудом Вильбанд сглатывает слюну.
– Возможно, это всего лишь женское тщеславие, – вздохнул магун, – но я нисколько не удивлюсь, если окажется, что нечто большее. Для колдовства порой требуется удивительно много. Вполне может оказаться, что она умерла лишь потому, что ей не хватило нескольких капель человеческой слюны. Или семени. Или крови, или, допустим, дыхания. То есть типичных катализаторов биологических преобразований. Поцелуешь такую, по соску погладишь… а заметь, она ведь не случайно один обнажила… и пес его знает, что может случиться.
Беббельс обошел русалку кругом. Медленно – что не обещало ничего хорошего. И осторожно, что в свою очередь настраивало оптимистически. Он не прикоснулся к ней даже клинком. Увенчавший осмотр плевок тоже был нацелен в какую‑то дальнюю точку дороги, но не в статую.
– Не слышал, чтобы кто‑нибудь так… – буркнул он.
– Я тоже, – не задумываясь, признался Дебрен. – Но собственными глазами видел, как с нее сползает серое дерьмо и преобразуется в эту очаровательную розовость. Как она понемногу хорошеет и превращается из уродины в прелестную, привлекательную девушку. Из псины почти в ангелочка. И вот что я вам скажу, господин оберподлюдчик: я бы ни за какие коврижки ее сейчас целовать или по ягодицам шлепать не стал, хоть и губы, и задок у нее такие, что дай бог каждой бабе. А знаете почему?
– Почему? – спросил вместо Беббельса Вильбанд. Дебрен глянул вниз, невесело усмехнулся.
– Потому что свято верю, что сделавший это накличет на себя дьявольские неприятности. Истинно дьявольские.
Дебрен и сам чувствовал, сколь убедительно звучит его голос. Искренность в значительной мере основывалась на горечи, но именно поэтому оберподлюдчик поверил.
– Что она может сделать? – Беббельс убрал меч за спину, подошел к коню, достал покрытые броней перчатки. – Ожить?
– Своими силами – пожалуй, нет, – произнес Дебрен немного замедленно, завороженно поглядывая, как блюститель чистоты нации натягивает рукавицы, подходит к скульптуре, осторожно накидывает на нее свалившуюся рубашку. – Но осмотрительность необходима. Ведьма может высосать некоторую силу. Простому смертному это не повредит, но если с магом столкнется… Поэтому я предпочел выставить ее за ворота. Вам тоже не советую… что вы, собственно, делаете?
– Забираю тело.
– Что? – вздрогнул Вильбанд. – Но ведь… мы…
– На похоронах не заработаете, – криво усмехнулся под‑подлюдчик. – Останки ведьм подлежат сожжению. Так гласит закон.

Он вытащил из‑под полупопоны кусок веревки, завязал петлю, накинул русалке на шею. Вильбанд стиснул решетку так, что побелели пальцы. Дебрен по возможности незаметно сжал ему плечо.
– Вы совершаете ошибку, – заметил он. – Камни не сжигают. Собираетесь ее волочить? А если ей не слюны или крови недостает для колдовства, а просто немного органической субстанции? Мало ли кони на тракте оставляют? Да и пешеходы, чересчур ленивые или пьяные, которые не спешат в кусты ходить. Ведь неизвестно, что требуется, чтобы она ожила. Я бы на вашем месте рисковать не стал. Перед нами типичный случай, и лучше будет, если, выполняя заказ, мы захороним труп здесь, вдали от людей и в надежном каменном склепе.
Оберподлюдчик не слушал. Привязывал веревку к седлу.
– И он поверил? – недоверчиво глянула на них Курделия. – Что какой‑то дурной камень…
– Он и сам‑то ненамного умнее, – пожал плечами Зехений. – В ней стопы три было. Слепой бы догадался.
– Почти три локтя, – буркнул явно поникший Вильбанд. – Правда, с основанием, но если мерить только самую скульптуру, то почти четыре стопы. Ну, может, пальца не хватает.
– Мне полпальца недостает до четырех, – напомнила ведьма. – Так что ты почти точно угадал. Но…
– Чисто случайно, – как‑то слишком резко перебил он и покраснел под тремя удивленными взглядами. – Я ж тебя никогда в глаза не видел.
Одной трети успеха он добился: Зехений пялиться перестал. Однако не смолчал:
– Конечно, не видел. Ведь на ту, другую, она совсем не похожа. Та – прямо‑таки ангелочек, невинная девочка с картинки. Носик маленький, грудки…
Он осекся под бесстрастным взглядом графини.
– Несколько иной тип красоты, – поспешил вставить Дебрен. – Менее… зрелый. Но…
– Беббельс помнит меня по моим юным годам, – продолжила она его мысль. – На это б я рассчитывать не стала. Конечно, я девчонка была, но именно из‑за этого… Когда он приезжал установить, не было ли чудотворства при спасении плода, мама уже умирала, а я непрерывно ревела. Из носа у меня тоже не переставая текло, хотя в основном‑то из глаз. Помню, он мой нос с мухомором сравнил.
– Глупо, – подал голос Зехений. – Если красный и течет, то скорее всего помидор. Растоптанный. Но, возможно, он имел в виду прыщи, а поскольку ты была молоденькой…
– Растоптанный помидор, – проворчал Вильбанд, – ну, я тебе сейчас…
– Давайте не будем ворошить прошлое, – с легкой грустью предложила Курделия. – Так недолго и до насмешек скатиться. Просто выясним, была ли она на меня похожа.
– Да, – сказал Вильбанд.
– Нет, – так же решительно заявил Дебрен. Некоторое время стояла тишина. Все с удивлением переглядывались.
– Решите же наконец, – тихо сказала она.
– Ну… вообще‑то да, – переменил мнение Дебрен.
– Нет, – вздохнул Вильбанд.
– Попробуйте решить еще раз, – предложила Курделия.
– Если как следует приглядеться… По форме губ, взгляду… И как она гордо голову держит… По духу вы похожи… – не очень складно, зато убежденно произнес магун.
– Зачем заниматься самообманом? – пожал плечами камнерез. – Она прекрасна, и именно это их объединяет.
Снова некоторое время все молчали. Но на сей раз исключительно из‑за Курделии. Одна она казалась удивленной. И, судя по цвету лица, опешившей.
– Объединяет? Вильбанд не ответил.
Графиня краснела все больше и больше.
– Это не имеет значения, – вмешался Дебрен. После чего вкратце пересказал, какой сказочкой попотчевал Беббельса, и подытожил: – У нас и без того мало времени. Не больше суток.
– Почему? – забеспокоился Зехений.
– Потому что тела ведьм подлежат скупке. А значит, тщательному осмотру.
– На что мало времени? – тихо спросил Вильбанд.
– Тебе – чтобы поскорее уехать. Рекомендую Марималь: во‑первых, близко, а во‑вторых, художников там ценят выше, чем здесь. Особенно таких.
– Каких? – нахмурила брови Курделия. – У которых ног нету, что ли? Талант не локтями измеряют…
– Знающих толк в женщинах, – прервал Дебрен. – Жаль, что ты русалки не видела. Она действительно была чудесная.
– Была?
Дебрен пожал плечами, грустно взглянул на камнереза.
– Знаком мне такой тип людей. Рассвирепеет и первую злость на ней выместит. Извини, Вильбанд, у меня не было выбора: либо она, либо мы. Беббельс не уехал бы без трупа ведьмы.
Вильбанд, не глядя ни на кого, заявил:
– Я остаюсь.
– Зачем бы ему тебя преследовать? – Волнение и без того разнервничавшейся Курделии достигло предела. – Наврал‑то ему Дебрен. А статую, это ясно, он раньше в глаза не видел и знать не знает, что она твоя.
– Не знал, так узнает. На подставке внизу… Написано, правда, по‑илленски, но Кольбанц – город большой. Сыщется какой‑нибудь грамотей, который ему буквы на руны переложит. Ему даже не обязательно знать илленский, достаточно подписи, а содержание все равно не имеет значения.
– По заказу высекал? – заинтересовался Зехений. И поморщился: – Погоди, по‑илленски? Надеюсь… Если это для левокружного храма, то ты дьявольски нагрешил. Голый русалкин сосок Бог тебе еще простит, но…
– Не по заказу – сказал Дебрен. Вильбанд бросил на него быстрый, немного испуганный взгляд. Дебрен ответил тенью улыбки. – Для себя.
– А надпись? – напомнила Курделия. – Что ты там написал под своим именем? И почему западными рунами?
– Шутка такая. – еще раз выручил камнереза Дебрен. – Подчерпнутая из одного мифа. Не в этом дело. Важно, что из шуточки может получиться одной могилой больше. Поэтому упакуй все, что удастся, на свой самоезд и отправляйся на Восток со всей доступной тебе скоростью. Никому не известно, когда Беббельсу придет в башку идея заглянуть под основание. На полиглота он не тянет, но сам факт, что у превращенной в камень бабы под ногами буквы, может ему крепко не понравиться. А конь у него хороший.
– Я ее не оставлю, – спокойно сказал Вильбанд, глядя Дебрену в глаза. – У меня на руках судебное решение о возмещении убытков в натуре, и я ни на шаг из этого замка не двинусь. Помолчи, – бросил он на хозяйку предостерегающий взгляд. – Если ты в состоянии от этой скалы отлепиться и сможешь меня за ворота выставить, то изволь. Прошу.
– Он тебя убьет. – В голосе Курделии звучало непонимание.
– Заботься о Дебрене и Зехении. В каждом из них почти по шесть стоп и, значит, в два раза больше, чем требуется для отсечения головы.
– Я уезжаю, – заявил монах. – Если Дебрен остается, то предлагаю воспользоваться его мулом. Поскорее помощь вам организую, а в крайнем случае – отпевание и похороны.
– Если Дебрен остается? – повторила она. Чародей смущенно хмыкнул.
– Все совсем не так, как ты думаешь, – сказал он. – Бездумный риск – для рыцарей, а не для магуна. Не влюбляйся в меня из благодарности за то, что я твою жизнь спасаю. Потому что, вероятнее всего, не столько спасу, сколько укорочу.
– О чем ты? – Рука Вильбанда сама легла на молот. Самый большой.
– В одной из моих книг я прочел, как излечивать подобные случаи. Правда, описание старое, сделанное на рубеже древнего и раннего средневековья. То есть недостоверное. Ибо в то время общий регресс наступил и в медицине, и в магии, да и писать некоторые не очень хорошо умели, так что проблему изложили малопрофессионально. Однако сама книга издана современным языком, и редактировал ее не кто‑нибудь, а сам Берклан. Значит, она достоверна не менее, чем статьи в "Волшебной палочке".
– Ну и? – Курделия заглотила наживку.
– Там ни слова нет про обезболивание. Нет описания эликсиров, нужных заклинаний… Анестезиология и в древней то Зули едва‑едва из пеленок выбиралась, а уж когда варвары Империю захватили, так и вовсе дух испустила.
– И очень даже хорошо, ибо она на языческих источниках жир… зыз… жиждилась…
– Ты уж лучше помолчи, брат, – посоветовал Дебрен. – Потому что как раз описание этого случая… Ну, мягко говоря, доказывает нечто обратное.
– Это что же? – не отступился Зехений.
– Не важно. Не будем терять времени. Если ты согласишься рискнуть и побыть здесь еще некоторое время, то будь добр – собери для меня в лесу немного трав. Я дам тебе травник с хорошими гравюрами. А ты, Вильбанд, коль уж остаешься, обыщи кухню и попробуй набрать частей для изготовления алембика. Знаешь, что это?..
– Мы с могильщиком, – прервал его Вильбанд, – конья‑ковку гнали из ежевики, которая вокруг кладбища растет. Очень удачную, хотя некоторые говорят, что мертвечиной отдает. Короче: что такое алембик, я знаю. Только не знаю, что и из чего ты гнать собираешься. И зачем, если в подвале еще четверть бочки вина осталась.
– Думаешь, наливкой из трав ее обезболивать? – догадался Зехений. – Ну, так это мне облегчает решение. Ни в какой лес я не пойду. Мало того что лес на склоне растет и можно себе шею свернуть без всякой пользы для Церкви, так еще и цель‑то безбожная. Даже самый глупый поп скажет тебе, что к последней исповеди следует приступать в тверезом состоянии.
– Трезвом, – поправила Курделия. – А исповедаться я могу хоть сейчас. И из головы вон.
– Не советую. Будь на твоем месте другая, я б глаза закрыл, но ты сама признаешь, что сердце у тебя каменное. Действием‑то ты не очень сможешь, но грешной мыслью и словом ухитришься за пару мгновений год чистилища заработать. А если упьешься, так и побольше. Может, даже на ад наберется.
– Я не буду ее этим поить, – успокоил его Дебрен. – То есть травами – да, но не дистиллятом. Дистиллят пойдет в Щели. В камне, – тут же добавил он. – Если Курделия согласится, я хочу попробовать. Вернее, посмотреть, как пациентка прореагирует на возможную процедуру. Потому что всю‑то, конечно… Из двенадцати подопытных, о которых говорится в книге, выжил только один. В частности, потому, что только одного соответственно долго и медленно спасали.
– Ты хочешь ее… – Вильбанд побледнел так же быстро, как и покраснел, – понемногу… отсоединять?
Курделия сглотнула. И только.
– И сколь же медленно? – деловито спросил Зехений.
– Того преступника – почти четырнадцать месяцев… Но он выжил. Потом ходил, нормально жил. Я мог бы… попытаться.
– Преступник? Они тратили драгоценные чары на какого‑то грабителя?
– Заклинание было одно, общее, так что его скорее всего по случаю добавили, чтобы не пустовало место у городских ворот. Основными‑то осужденными были духовные лица. – Зехений осенил себя знаком кольца. – Я же говорил: самое начало ранневековья. Все происходило в Зуле, а племя гбурров, которое ее в то время грабило, еще не обратилось в истинную веру, и у них были обоснованные претензии к Церкви, призывавшей верных к сопротивлению. Вот они и устроили показуху. Прирастили магией к стене императорского офицера, того преступника, который утверждал, будто варваров в конце концов призовут к порядку, какого‑то политика средней руки, но в основном духовных лиц. Монахинь, священников. Никто из высших иерархов к стенке не попал – вероятно, поэтому в церковных хрониках сие печальное событие не упоминается. А вот в медицинских – да, причем только потому, что одного наказуемого спасти удалось.
– Как? – коротко спросил Вильбанд.
Дебрен замялся, неуверенно посмотрел на графиню. Она выглядела гораздо спокойнее. Ну что ж – сердце‑то каменное.
Чума и мор! Если б и правда каменное… Только в таком случае его бы здесь уже не было. У него перед глазами все еще стояла притороченная к седлу женская голова.
– Вильбанд, попробуй отдистиллировать вино, – сказал он тихо. – А ты, Зехений, отправляйся за травами или убирайся отсюда. Мне надо поговорить с пациенткой.
– Сначала подпись, – напомнил монах. – Да и тогда… Сколько раз говорить, какое это важное дело? Одну мелочь упущу, и Биплан вымрет. И ни история, ни Церковь не простят мне, если я уеду, не удостоверившись, что все прошло удачно.
– Мы едем на одной телеге, – так же твердо заявил Вильбанд. – Если Беббельс вернется раньше, то перебьет всех нас независимо от чинов и званий.
Дебрен поискал поддержки у графини. Не нашел.
– Ну ладно, – тяжело вздохнул он. – Тем более… По правде‑то, мне все равно пришлось бы вас просить о помощи, если Курделия каким‑то чудом согласится. Потому что я… То есть как бы теоретически… мог бы… в определенном смысле…
– У нас мало времени, – напомнила она. – Не крути.
– Это будет очень больно? – Стиснутые на рычаге тележки пальцы Вильбанда побелели. – Нужно чудо, чтобы…
– Я выдержу, – заверила Курделия заметно дрожащим голосом. – Меня с детства бьют, я к боли привычная.
Но именно потому, что били ее с детства, там, под маской самообладания, она была напугана. Маска держалась хорошо, но в ней были отверстия для глаз.
– Вождь гбурров не запрещал зулийцам спасать своих, – тихо сказал Дебрен. – Чем дольше они жили, тем больше дохода. Так что хоть стража стояла рядом, но подпускала любого желающего, даже чародеев. Первую шестерку именно чародеи прикончили, безуспешно применяя контрзаклинания. Только тогда гбурры ввели цензуру, то есть принудительную консультацию лекаря с их верховным шаманом, чтобы дефицитных осужденных глупо и впустую не растрачивать, к делу приступили медики. И кузнецы.
– Куз… – Курделия вынуждена была сглотнуть слюну. – Кузнецы?
– Медик вкладывал излечиваемому доску между зубами и показывал, куда бить, а кузнец бил. А поскольку в основном речь шла о духовных лицах, то ассистировали еще несколько наиболее, я бы сказал, ретивых и искушенных в молитвах братьев‑монахов, а также проповедник и исповедник. Этим предписывалось поднимать дух у подопытных и молитвой смягчать их страдания до сносного уровня. Но молитвы как‑то не очень помогали. Все, подвергавшиеся этой процедуре, умирали. Причем именно от ударов молота.
– Видать, халтурщиков в молельщики набрали, – пожал плечами Зехений.
– Пожалуй, да, – согласился Дебрен.
– А преступник? – напомнил Вильбанд. – Этот‑то как выжил?
– Ты какую версию предпочитаешь: романтическую или жизненную?
– Начнем с романтической, – ответила за камнереза Курделия. – Он что, в невинного барашка превратился?
– Романтическая версия более возвышенная: его уберегла любовь…
Она слабо улыбнулась:
– Ну, этот вариант отпадает. Меня никто не любит. Вряд ли даже найдется такой, кому бы я просто нравилась.
– Физическая любовь, – уточнил Дебрен, натягивая на лицо равнодушную маску профессионала.
– Физическая? – Зехений беспокойно заерзал.
– Нашлась такая, что поцеловала его у тех ворот? – удивилась Курделия. – На глазах у народа? В предранневековье?
– Зуля пала, так что формально уже наступило ранневе‑ковье, но в умах зевак… Ну, короче говоря, не было счастья, да несчастье помогло. Поколением позже он не выжил бы после лечения. Самое большее – мог бы на баб поглядывать.
– Если поцелуй любимой кой‑кому заменяет обезболивающее, – тихо сказал Вильбанд, – так, может, достаточно было бы просто посмотреть. Не столь уж велика разница.
Дебрену показалось, что Вильбанд пытается кого‑то убедить. Скорее всего себя. И скорее всего – безрезультатно.
– Дурной, – прокомментировал монах. – За смотрение исповедываться не надо, разве что одежда осматриваемого была недостаточной и дело попахивает подглядыванием. А о целовании…
– Ну, этот вариант тоже из головы вон, – бросила Курделия. – Глядение, целование… И то, и другое вообще‑то касается духа, а не плоти. Надо крепко утешителя любить, чтобы такое любовное общение хоть немного боль сняло. А я никого не люблю. Сердце у меня каменное, напоминаю. Не знаю, чего ради ты нам головы морочишь…
– Это была древняя Зуля, – спокойно прервал ее Дебрен. _ у преступника не было жены. Но было много серебра, потому что он ловко обкрадывал. Вот он и нанимал лучших в городе куртизанок. Не знаю, может, они его и целовали. Но платил он им не за это. И не поэтому очередные процедуры собирали толпы зевак. В моменты величайшего возбуждения кузнец бил молотом. Преступник, случалось, терял сознание, однако лечение выдержал.
Стало тихо, как в могиле. Зехений даже не пытался осенить себя знаком колеса. Выглядел он будто обухом по голове ударенный.
– Я знаю, что верится с трудом, – буркнул магун. – Но больше нет ни одного описанного случая. Даже среди теммозанцев есть всего пара‑тройка лекарей, которые могут таких, как ты, не убивая… А о нейтрализации примененного заклинания я вообще не слышал. Редкий случай, ни один серьезный мастер не пожертвует годами жизни, чтобы исследовать подобное. Да и с подопытными объектами нынче плохо. Точнее – вообще нет. Поэтому я так подумал… Если б ты после испытания в живых осталась, то потом запросто нашелся бы чародей, готовый ассистировать при подобных процедурах. Даром. Просто из любознательности.
– Что ты конкретно предлагаешь? – решилась наконец Курделия. – Говори без обиняков. Я вдова. Хлеб, можно сказать, только из одной печи ела, зато эта печь…
Зехений и Вильбанд продолжали молчать.
– Скала, на которой ты… сидишь, – Дебрен коснулся шершавого камня, – теперь частично ты. Если ее как следует ударить и она даст трещину на большой поверхности, то импульс пойдет по нервам, и нервный шок убьет тебя. Если откалывать понемногу, эффект будет тот же. Это все равно что постоянно ковыряться в ране. Долго никто не выдержит. Неизвестных множество, но если б речь шла о моем… ну, о том, кого я… уважаю, то я применил бы этот метод.
– Да ты никак рехнулся, – выдавил Зехений.
– Можно, конечно, использовать классические приемы. Поэтому я и просил тебя принести трав. Но как раз чувствительные‑то клетки, за которые я опасаюсь, пронизывают камень. Возможно, какой‑нибудь специалист по големам сумел бы обезболить камень. Только дело в том, что эксперименты с големами почти повсюду проводятся нелегально, и такого спеца сейчас со свечой не сыщешь. Понадобятся годы на то, чтобы он тебя обследовал и обдумал соответствующее лечение. А у тебя этих годов в запасе нет, Курделия. Из той дюжины ни одной монахини не спасли, потому что они согласия не дали. Отсюда известно, как у живого развивается петрификация. Жертва со временем все сильней окаменевает, и наконец… Ну, короче говоря, несмотря на заботливый присмотр, те монахини не дожили даже до освобождения преступника.
– То есть? – тихо спросил Вильбанд.
– Люди все разные, но принимая во внимание, сколько он вытерпел… Похоже, процедура, если даже еще и не привела к отсоединению пациента от скалы, все равно замедляет развитие болезни. И это можно рационально объяснить. Каждый удар молотом нарушает структуру камня, уничтожает часть нервной сети. Если не убьет, то система приступает к регенерированию. А это процесс чрезвычайно энергоемкий. Я говорю о магической энергии, которую черпают из заклинаний. Мощность заклинания вместо, например, того, чтобы превращать в камень печень или очередные мышцы, уходит на исправление нарушенного.
– Если ты имеешь в виду изгнание из организма злых сил, – гневно бросил Зехений, – то вполне достаточно поливать объект святой водой. Конечно, большим количеством. Ас ее закупкой могут возникнуть проблемы. Но я не позволю…
– Это моя печень, – буркнула Курделия.
– Человеческое тело, – поддержал ее Вильбанд, – принадлежит владельцу и никому больше.
– Глупости говоришь, – возразил монах. – Были прецеденты. Отец Отцов заключил конфиденциальный конкордат с несколькими владыками, оговаривающий право государственно‑церковного контроля детородных органов женщин.
– Шла Глобальная война, – заметил Дебрен. – Тогда нужны были рекруты, а использование противозачаточных средств считалось саботажем. И забудь о том прецеденте, потому что упомянутые тобой владыки… Причем с Зулей тогда договорились как раз самые крупные агрессивные паршивцы. А потом те, что в живых остались, быстро отмежевались от договоренностей. Один снова вернулся к научному атеизму, второй испугался засилия демократии, за которую могли ратовать сумасбродные бабы, а третий убоялся возможности введения девятины под предлогом того, что финансы Церкви не выдержат столь массового контроля.
– А, Бог с вами, – сменил тактику Зехений. – Со своим телом Курделия может делать что ей заблагорассудится. Но не с его окружением, пусть даже и непосредственным.
– О чем это ты?
– О том, что трахать тебя здесь я не позволю! – взвизгнул монах. – Только через мой труп! Первый же попавшийся юрист усомнится в законности выданного мне акта дарения или наследования, ежели его такая шлюха подпишет!
Вильбанд схватился за молот. Дебрен – обеими руками за Вильбандову лапищу. Но, пожалуй, разделил бы судьбу молота, не вмешайся Курделия.
– Довольно! – прокричала она. Мужчины застыли. – Пока что это мой замок! А ворота в него… и из него – вон там!
Ее слова подействовали. Они сидели смирно, ожидая, пока разгладятся морщины, прочертившие ее лоб.
– Как ты представляешь себе лечение, Дебрен? В чем будет заключаться моя роль? – спросила она, помолчав.
Чароходец слабо улыбнулся:
– Твоя? Да почти ни в чем. Просто надо будет выдержать боль.
– И верно, пустяк пустячный, – ответила она такой же улыбкой. – Только как это сделать?
– А вот тут‑то как раз требования огромные. Преступнику было легче. Во‑первых, он был древним зулийцем, а значит, моралитет у него был совершенно иной. Во‑вторых, он был мужчиной… Ну, мы тоже отличаемся от вас в любовных пристрастиях. То есть… я так думаю. – Он почувствовал, что краснеет, но храбро закончил: – Я не большой знаток в этих вопросах.
– Но говоришь ты хорошо, – неожиданно поддержал его Зехений. – Женщину Бог создал позже, поэтому хоть по рождению она стоит пониже нас, но в этом деле – более совершенна. Она реже поддается животным инстинктам и без духовного общения не так легко предается плотскому.
– Разве что в борделе, – проворчала Курделия.
– Я имел в виду любовь, доставляющую радость, – спокойно пояснил монах, – ибо, насколько я понимаю, именно это пытается предложить Дебрен. Ничего не получится, парень. Сначала поженись и с женой в постели поговори, прежде чем давать советы дезориентированным вдовам. Может, жена тебе объяснит, что если ты хочешь довести женщину до организ… э‑э‑э… оргазма, то предварительно надобно распалить ее ласками. И сие есть непременное условие.
– Ты уверен? – усмехнулась графиня. Впрочем, кажется, не только Дебрен заметил скрывающиеся под усмешкой сомнения. – Поскольку мы говорили откровенно, я тебе скажу, что под конец я уже Крутца нисколько не любила. И однако раза два, а один‑то уж точно наверняка… кажется… ну… получила… удовольствие.
– Кажется, – повторил слегка ошарашенный Дебрен.
– Один раз? – Вильбанд с трудом сглотнул.
Только теперь графиня окончательно покраснела, сделалась прямо‑таки пунцовой, как и следовало при данных обстоятельствах.
– Мы говорим не о моем замужестве… Это серьезный разговор о медицине, так что давайте без глупостей… Дебрен, на чем ты остановился?
– Ну… вообще‑то на том, с чего Зехений начал. Магуны в основном занимаются черной магией, базирующейся на материи, но не брезгуют и духовностью. Поэтому я должен признать, что не знающей любви женщине может быть трудно…
– Ты имеешь в виду черствость? – понимающе кивнула она.
– Что? Ну… в определенном смысле.
– Ну ладно, с этим мы в конце концов управились. – Она скромно потупила взор. – Вероятно, потому, что хоть любви еще не было, но… общение у нас стало получаться лучше после того, как некая помощница, ну, знаете, из тех, которых Крутц из борделя приводил…
– Слушать не хочу, – заявил Зехений.
– А кто хочет? – проворчал Вильбанд. – Но здесь речь о ее жизни идет.
– А конкретно – об удовольствии, – назвал вещи своими именами Дебрен. – Иди‑ка ты лучше за травами, Зехений. Мне, видите ли, надо ей несколько нескромных вопросов задать.
– Как‑нибудь выдержу.
– Как хочешь. Слушай, Курделия… Я так понял, что третий человек в постели… ну, не мешал во время?..
– Да что я, совсем сумасшедшая, что ли, по‑твоему? – спросила она скорее с упреком, чем возмущением. – Конечно же, мешал. Но что мне оставалось делать?
– Выгнать потаскуху, – просветил ее Зехений.
– Будь последовательным. Без помощницы Крутц не зашел бы достаточно далеко, а без этого я и мечтать‑то о детях не могла, а детей я хочу иметь.
Аргумент был веский, и монах умолк. Дебрен же, увы, умолкнуть не мог.
– Значит… – он осторожно подбирал слова, – надо понимать, что большее… э‑э‑э… удовлетворение ты б получила, если бы процедуру сопровождала мысль, что ее побочным эффектом может быть… ну, материнство?
– Ты о чем? – не поняла она.
– Ну… некоторую обусловленность… геометрического характера, так сказать, взаиморасположение…
Кажется, поняли все, потому что три пары глаз одновременно и согласно устремили взгляды туда, где сходились отвесная и горизонтальная части скалы и женские бедра.
– Я знаю обусловленность, – буркнула она. – И именно поэтому не понимаю, почему ты говоришь о материнстве. Вот… если бы мне… помогал… У чародеев руки искусные, и они ими проделывают настоящие чудеса, но что‑то я не слышала… Похоже, ты собираешься ко мне осеменителя привести, словно к породистой…
– Тьфу, мерзость… – скривился Зехений. – И ты еще хотела заранее исповедаться? Несчастная, твои мысли столь отвратны, что…
– Замолкни, – сухо бросил Дебрен. – Ты права, Курделия. Я тоже не слышал, чтобы какому‑то чародею пришла в голову мысль использовать для этой цели руки. На кой ляд, если есть проверенный и гораздо более приятный способ. И именно о нем, классическом, я думаю.
Она глянула на него из‑под опущенных ресниц. Потом, слегка искоса, на Зехения. Вильбанда взглядом обошла.
Дебрен вдруг понял. И почувствовал облегчение, хотя, пожалуй, какое уж там облегчение: понять, как долго ты разыгрывал из себя глупца.
Чума и мор! У нее крутилось это в голове еще до того, как он заговорил о гбуррах, Зуле и средствах "против преступника".
– То есть, – сказала она с легкой улыбочкой, немного насмешливой, немного нервной, – ты не себя видел в роли успокоителя боли?
– Почему бы и нет? – буркнул Вильбанд, который тоже старался не смотреть никому в глаза. – Чародеи не только руками чудеса проделывают. Я слышал об одном, который умел этот орган растягивать… до семи стоп, хоть в самом едва пять набиралось. Или, к примеру, акробаты запросто без помощи магии ухитряются ноги на шее переплести и какое‑то время выдержать в таком положении.
– Удлинения с пяти до семи стоп тут недостаточно. – Дебрен по примеру остальных тоже стал пялиться то на скалу, то на колеса Вильбандовой тележки. – Да, думаю, и выдержки в течение какого‑то времени – тоже.
– И благожелательности и доброго сердца, – добавила Курделия. Оба одновременно подняли глаза. Она продолжала улыбаться. Правда, от насмешки не осталось и следа. – Не смотри так, Дебрен. Это ты можешь мне дать, но не больше. Пока ты штудировал гбуррские пакости, мы с Зехением малость поболтали. Он рассказал мне о твоей гусятнице.
– Что? – Дебрен почувствовал, что краснеет.
– Ради блага вас обоих, – спокойно пояснил монах. – А то и вас троих, потому что нельзя забывать и о той птичнице. Я тебе уже говорил, Дебрен, поезжай и женись на ней. А пока что демонстрируй глубочайшую влюбленность, дабы у женщин не возникло сомнения, а у тебя искушений. Слабость графини фонт Допшпик к плотским радостям известна повсеместно, потому я и позволил себе разъяснить, что ей не следует в отношении нас троих строить какие‑либо планы. А конкретнее – двоих, – добавил он, бросив многозначительный взгляд туда, где у третьего "кандидата" вместо ног был воздух.
Долгое время стояла тишина. Вильбанд угрюмо пялился в землю.
– Ничего бы из этого не получилось, – утешающе сказала Курделия. – Чтобы такую дикую боль выдержать… Сила лекарства должна быть пропорциональна размеру боли. Мне пришлось бы забыть самое себя. Как пишут в романах: мир должен был бы содрогнуться подо мной. А это – не в твоих силах. – Она ненадолго замолчала. – Ну и кто‑то же ведь должен процедуру проводить.
– Не так. Постоянная помощь чародея не требуется. Конечно, лучше – но не обязательно, – чтобы он был рядом. Только вначале, чтобы нужным заклинанием ограничить область воздействия удара. Вы оба работали в камнебойном деле и, конечно, знаете, что есть способы минимизировать проникновение энергии удара молотом слишком глубоко в скалу. Это называется куммуляцией. Формулу разработали, исходя из соображений экономии, а не для таких случаев, но здесь она будет в самый раз.
– Субъективная куммуляция? – Что‑то блеснуло в глазах Вильбанда. – Так ведь… можно и самоклепкой!
– Пожалуй, да, – согласился Дебрен. – Вероятно, можно и без магических способностей, просто читая формулу по листку. Но это было бы малоэкономно… – Он осекся, хлопнул себя по лбу. – Ну и кретин же я! Это ж не каменоломня! Достаточно одного удара в сутки… Но погоди, – тут же нахмурился он, – это ведь тоже надо уметь. Любитель, бывает, так дело испоганит, что…
– Ты думаешь, я подпущу к ней любителя?! – фыркнул Вильбанд. – Я же резчик, черт побери! Уж кто‑кто, а я в этом разбираюсь! Я с восьми лет ни куска материала не испортил слишком сильным ударом. Хоть плачу я лишь медяками и меня хватает только на какие‑нибудь дерьмовые самоклепки из тех, что любителю руку вместе с молотом могут вырвать, а не камень раз…
Он вдруг умолк. Однако не стал в подражание Дебрену лупить себя по лбу. На это ему не хватало энергии. Он угас, словно погруженный в воду факел.
– Прости, – пробормотал он, снова избегая Курделию взглядом. – Я забылся.
– И все сие есть следствие возни с такими паскудствами, как русалки, – суровым тоном заметил монах. – Восприимчивость и нравственность себе подпортил. Курделия в отчаянии, хоть она всего лишь наполовину, может, махрусианка, да и по деду не вполне человек, а гляди, тоже смутилась. Подумай, как на такие слова отреагировала бы нормальная женщина.
– И вовсе я не смутилась, – не очень уверенно возразила графиня. – Чего бы ради? Мы говорили об ассистировании Дебрена, даже о чем‑то большем, чем ассистирование, и ничего…
– Дебрен – чародей, а в данный момент и медик, так что он не в счет. Я представляю Бога, посему – ничто человеческое мне не чуждо. Мы профессионалы, и у женщин нет причин нас стесняться. Но вот он?
Курделия какое‑то время молчала, возможно, надеясь, что румянец сойдет у нее с лица. Однако терпения ей не хватило.
– Вильбанд тоже профессионал! – вдруг выпалила она.
– По каким делам? – пренебрежительно засмеялся Зехений. – По полуголым каменным девкам? И по молоту?
– Все верно, Курделия. – Побледневший Вильбанд схватился за рычаг, начал поворачивать передние колеса тележки, готовясь отступить. – Я не имею права здесь с вами… Прости, что показал себя таким хамом. Когда на кладбище ютишься, то невольно… Я подожду в…
– Ты подождешь здесь! – Она даже не пыталась хотя бы на мгновение смягчить тон. И ее следующие слова были обращены к монаху: – Да, брат! Именно по таким! По голопузым не‑доросшим девкам, молоткам и зубилам, которыми их приходится обтесывать! Точно! Как раз такой спец нам нужен! Ибо, выражаясь твоим языком, это – как раз мой случай!
– Я говорил о полуголых, – трезво заметил Зехений. – А ты хоть и нескромно, но одета. И не каменная. Не плети ерунды. Тебе необходим…
– Мне необходим Вильбанд. А тебе, холера, необходимо вернуться в монастырь и как следует получиться. – Он изумленно уставился на нее. – Да, ты верно услышал. Ибо если духовное лицо не в состоянии очевидных Божьих знаков прочесть…
– Что ты несешь, женщина?
– Или сатанинских, – докончила она. – Сама не знаю. Без разницы. В любом случае ты должен первым разобраться. – Она перевела взгляд на столь же изумленного Вильбанда, смело и печально посмотрела ему в глаза. – Не пялься, как дурной теленок. А если притворяешься, то прекрати. Все равно это ничего не изменит. Я верю в случай, но я не кретинка, чтобы поверить в столько случайностей сразу. Что‑то тебя сюда привело, и я не собираюсь с этим чем‑то бороться. Я с самого начала в проигрыше. Как только ты в ворота въехал. Я могла тебя запросто о стену… С рыцарем в полном доспехе я бы управилась еще мгновением раньше. Пролет нашего моста я подняла сразу после того, как мы поженились. Тоже слабая была, худая, а это ведь мост, не какой‑то получеловек без ног и даже без рубашки. И что? А ничего! Хорошо, что я сидела, потому что у меня колени словно ватные стали… Потом я думала: это из‑за поста. Крутца давно черви обглодали, а я ни с кем другим… А тут красивый парень с торсом как у бога из моей книжки с илленскими мифами…
– Так ты те, что с картинками, читаешь?! – возмутился Зехений. – Внесенные в индексы?
– Но здесь не то, – отмахнулась она. – Вот стоит Дебрен. Можно сравнить. – Чародей застыл с глупым видом. – Я испорчена до мозга костей, так что ничего не скажу: мне приятно было, когда он осматривал что мог и при случае, скалу ощупывая, погладил меня по ягодице.
– Я…
– Молчи, Дебрей. Уж не настолько я порочна, дай договорить, пока храбрости хватает. Если б мы были здесь одни, а ты экспериментальное лечение предложил, даже без всяких шансов сделать меня матерью, поверь, я бы еще твою руку с благодарностью поцеловала. Но против боли мне это вряд ли поможет, если ты от обезболивания к ударам молота перейдешь. А Вильбанд… Боюсь, знаю, что могу умереть. А этого я не хочу. Хочу попробовать. Чувствую, что только с ним у меня есть какой‑никакой шанс.
Вильбанд отер покрывшееся испариной лицо. Было жарко, но все же не настолько. А у него дрожали руки.
– Ты выбрала меня, потому что у меня нет ног? – то ли спросил, то ли отметил он. – И я один там помещусь? Стало быть, по расчету?
Она какое‑то время приглядывалась к нему. В уголках губ блуждала тень улыбки. Дебрен подумал, что последний вопрос Вильбанда – глупее глупого. Расчетливая женщина не позволила бы себе так горько насмехаться в такой момент и говорить такое.
– Не будь ребенком, Вильбанд. Ничто не дается даром, и уж наверняка не это. Самое ценное. Однажды я тебе уже объясняла: любят всегда за что‑то.
Вильбанд не был ребенком, но Дебрена все же удивил резкий рывок тележки и торжествующий грохот деревянных колес, двигающихся поперек двора.
Он нашел его в темном углу под лестницей, где, судя по крючьям и захватам, благородные гости оставляли щиты, тяжелое оружие и охотничье снаряжение. Сейчас здесь висели какая‑то ржавая мисюра, отдающая глубоким ранневековьем, охотничий рог и копье, запыленное и, кажется, неиспользуемое. Вильбанд сидел, прислонившись к стене, и угрюмо таращился на частично развернутый флажок, свисающий с наконечника. На флажке была изображена половина горы Допшпик. Та, что победнее, без замка.
– В чем дело? – Дебрен, которому такие фокусы уже начали надоедать, присел у противоположной стены, его глаза оказались на уровне глаз камнетеса.
– Отстань.
– Я сказал ей, что ты, вероятно, сполоснуться поехал. И за вином. Но вижу, как был ты грязен и трезв, так и остался.
– Дебрен… – Вильбанд переждал немного, дав магуну возможность сделать соответствующие выводы по звучанию голоса, и только видя отсутствие эффекта, закончил: – Отъ…
– Если ты собираешься жить в замке, – спокойно сказал Дебрен, – то должен избегать таких выражений. Не потому, что благородные не ругаются. Но после таких предложений частенько в дело идут мечи.
– Я слишком стар, чтобы менять привычки. Не знаешь, что ли, что я в сточной канаве прятался? Это Верлен, не какая‑нибудь зачуханная Лелония. У нас порядок. Тротуары для пеших, а для других проезжая часть. По которой тоже ездят не кому как в голову пришло. Середина для важных, которые спешат, а такие, как я, должны шлепать по обочинам, у самого краешка. У меня колеса почти всегда в дерьме вымазаны.
– Я не исповедник, – пожал плечами Дебрен. – Судьба твоих колес меня мало волнует. Я хочу о ней поговорить.
– О госпоже графине?
– О Курделии.
– О чем тут говорить! Ты же сам сказал: я со своим словарем не гожусь для замков.
– Я не могу здесь оставаться. У меня работа в Фрицфурде. Другую такую работенку со свечой поискать. А мне нужна хорошая должность, потому что… ну, просто прими к сведению: нужна. Я не могу здесь сидеть и держать за ручку испуганную женщину.
– Протри глаза, – фыркнул Вильбанд. – Она… она… Это циничное, распущенное чудище. Сама постоянно твердит об этом. Черт побери, у нее человеческая кость накрепко к зеркалу привязана. Вдобавок детская! У ней и рука не дрогнет! Ты только на ее космы глянь. Цирюльник лучше бы…
– Судя по кости, парень был ненамного ниже меня. Судя по поведению – малость постарше. Я не настолько вымахал, чтобы хладнокровно в беззащитных женщин стрелять.
– Не защищай ее, Дебрей. Она всю свою родню перебила.
– И половину твоей? ‑тихо договорил чародей. Вильбанд вздрогнул, бросил на него удивленный взгляд. – Почему ты об этом молчишь?
Ответ пришлось ждать долго. Настолько долго, что никакого ответа уже не требовалось. Вильбанд, кажется, и сам это понимал, и только упрямство заставило его заговорить.
– По… ну, потому что это столь очевидно, что я даже… думаю, вполне естественно, что ни с кем подобным я не мог бы…
– Откуда ты переписал тот илленский текст? – еще тише спросил Дебрен. Под лестницей, как во всяком старом замке, таился мрак, но было лето, и внезапный румянец можно было заметить. Тем более если его подкрепили злобно стиснутыми губами. – Не из известной ли легенды о скульпторе и его творении? Где сообщают формулу, способную оживить камень?
– Тебе‑то что за дело! И не знаю я, о чем ты говоришь!
– В том‑то и суть, что немножко мое. Она моя клиентка.
– Это не она! Сколько раз можно говорить, что я ее никогда… – Вильбанд прикусил язык. Слишком поздно, поэтому тут же решил исправить ошибку: – Ну хорошо. Когда я начинал заниматься резьбой по камню, то был еще молокососом и порой думал о знаменитой Римелевой дочке, поэтому тот молот у правой ноги…
– Это должен был быть молот? – удивился Дебрен. – Я думал, посошок. Художник часто стилизует русалок под пастушек.
– Когда она моего отца убила, – угрюмо объяснил Вильбанд, – то я от молота отказался, поэтому узнать в том "посошке" кирку трудно, но и от нее я тоже отказался в приливе вдохновения. Глаз у тебя нет, что ли? Лицо у нее такое нежное, что меня даже спрашивали, не взял ли я в качестве образца… не ваял ли я с какого‑нибудь детского трупика.
– Но мускулатура уже не детская. Я не критик, но скажу тебе, что если ты хотел отобразить контраст силы и девичьей хрупкости, то это у тебя получилось чертовски здорово. Так что не изворачивайся. Может, и неосознанно, но ты продолжал ваять Курделию. В той твоей русалке гораздо больше силы, чем в какой‑нибудь конной статуе знаменитого полководца. При всей ее женственности. Потому‑то Беббельс так легко дал себя провести. Ведь если принять, что хорошая статуя отражает правду о модели, то именно так бы выглядела наша маленькая гномиха с подправленной красотой.
– Она не гномиха!
– Не обольщайся. В Ошвицу ее теперь никто не отправит, но это не значит, что люди перестанут предков вспоминать. Она и гномиха, и пазраилитка, и ведьма вдобавок. Просто чудо, что она вообще мужа нашла. Но за хорошими деньгами и вприпрыжку пуститься не грех! Поэтому неудивительно, что наша девица реально на жизнь смотрит. И по‑своему она права: ни за что только детей любят, правда, не чужих. Даже в любви к родителям душисты доискиваются рациональных элементов.
– Чего ты, собственно, хочешь? – вздохнул Вильбанд.
– Блага клиентки.
– Ты нанялся на похороны. Во имя блага клиентки ты можешь меня попросить получше изготовить саркофаг.
– Не знаю, как здесь у вас, но в Лелонии закон требует, чтобы гробовщик даже в том случае продолжал заботиться об интересах клиента, если тот живым окажется.
– Потому что врачи у вас поганые, вот и неудивительно, что такую ересь в закон внесли. А вообще‑то Лелония слывет уймой высокопарных законов, которые никто не выполняет.
– Что верно, то верно, – спокойно согласился Дебрен. – Но поспорю, что в верленских каменщицких цехах тоже действует принцип, запрещающий портить материал. То есть в данном случае Курделию. Да‑да, Курделию, ты верно расслышал. Мне пришла в голову мысль использовать под склеп скалу, у которой она сидит и частью которой сейчас является. Могу поспорить, что если ты скалу обработаешь неумело, то часть умрет и подвергнется разложению, то есть подпадет под графу закона "порча материала". Ты принял заказ, стало быть, Должен выполнить его как можно качественнее.
– Лучше не спорь, – посоветовал мрачный как ночь Вильбанд. – Иначе голышом отсюда выедешь. Ты уже должен Зехению три гроша за якобы запущенный из баллисты труп, талер за отвратительную карлицу и еще мне талер за воняющую графиню. О, кстати, – он кисло усмехнулся, – об этом я забыл сказать. Она у меня с нечистотами ассоциируется. И мне теперь до конца жизни от этих неприятных ассоциаций не отделаться. Так что сам понимаешь…
– Есть одна девушка, – прервал его Дебрен, поднимая глаза и делая вид, будто его что‑то заинтересовало в конструкции лестницы. – На прощание она явилась босой и с ногами в курином помете. Не знаю, может, хотела меня таким образом с небес на землю спустить. Как знать, может, и Курделии просто очень хотелось уподобиться неприступной скале. Может, и нет. Но я знаю, что в моем случае ассоциация действует как раз наоборот. Еду, бывало, через деревню, увижу босую девушку с не очень чистыми ногами и дурак дураком стою глазею. Раза два мужики на всякий случай за вилы хватались. Так что будь поосторожнее, Вильбанд. И так тоже бывает. А потом жалеешь, что этих грязных ног ты вовремя не…
Скорее всего он и без того бы не договорил, так что доски заскрипели в нужный момент. Вроде бы негромко, но в замке стояла тишина, и даже Вильбанд поднял голову, глянув вверх. Звук не повторился. Зато через мгновение они услышали тоненький писк, скорее мышиный, чем крысиный, а рядом с тележкой упало несколько зерен пшеницы.
– Весь чулан выжрут, – зло буркнул камнерез. – Придется кошку… То есть лучше бы ты для блага клиентки кошку б раздобыл, а не к…
Крыса, или что там было, заскребла когтями по камню. Для крысы слишком медленно, но, в конце концов, в замке ведь не было живых кошек, а люди если и попадались, то у них в головах были вещи поважнее.
– Ей надежда нужна, а не кошка.
– Значит, ей посчастливилось. В самый нужный момент поп забрел. Профессиональный даритель добрых надежд.
– Отец ее в церковь не пускал, потому что дочки‑карлицы стыдился. Не обольщайся, такие не обретают надежду в молитвах. Если ребенку в голову не вколотят определенные мысли, то потом уже…
– Такая болтовня ересью отдает. Следи за собой.
– Дай мне маленького везиратца, и я из него Зехения выращу. И наоборот: в везиратской армии нет лучших подразделений, чем янычары, из которых каждый второй отличается светлыми глазами и волосами, потому что их у родителей‑махрусиан из колыбели забрали. Под Думайкой я видел ребенка, который лаял, потому что его после куммонского нашествия сука выкормила.
– Ты хочешь сказать, что графиня ко всему прочему еще и безнадежная безбожница? Для свата ты используешь любопытные аргументы.
– Я не сватаю тебя к ней. С той, что с грязными ногами… Мы с ней тоже не видели общего будущего, потому я и оставил ее. Может, и правильно сделал. Я не сентиментальная девица, Вильбанд. Я чародей и ученый. Знаю, чего можно от людей требовать, и не жду, что ты через собственные ограничения перепрыгнешь. Но думаю, ты мог бы… Не надо самообмана. Мы такие, какие есть. Я говорю о мужиках. Женщинам чувства нужны, нам достаточно того, чтобы у них ноги были стройными, грудь какая‑никакая, мордашка, на которую можно без боли и отвращения смотреть. А на Курделию можно. Я и сам мог бы. Знаю, что на такой ты не женишься. И не об этом прошу. И только во вторую очередь прошу ради нее.
– Во вторую очередь?
– Ты знаешь, о чем я. Скорее всего она не выдержит процедуры. Мы разговаривали об этом. Если ты согласишься, то я намерен хватануть по скале так, что замок задрожит. Так она пожелала. Потому что если она такое переживет, то потом уже почти наверняка лечение выдержит. Но может, не переживет, поэтому, вероятно, надо ее…
– Ты этого не сделаешь, – буркнул Вильбанд. Он стиснул руку на приводном рычаге, но не пытался подъехать к чародею.
– Сделаю, – спокойно сказал Дебрен. – Если ты откажешься, то и другое тоже попробую. Потому что я ее люблю. Потому что мне ее жаль. Потому что я понимаю, что лучше попытаться и умереть быстро, нежели не пытаться и подохнуть, как собака под забором, от холода, голода, в собственных отходах. Потому что по‑своему она очень хороша. По‑своему – но очень. И любой нормальный мужчина… Не знаю, смог бы я делать это как Бог велел, скорее всего нет, потому что я ноги на шее не сплетаю. Но в руке ей не откажу. Только сомневаюсь, что ей будет достаточно моей руки. Она испорчена, не слишком набожна, но она женщина и ожидает от соития кое‑чего побольше, чем простой оргазм. Так что наверняка земля под ней не вздрогнет, даже если я хватану молотом…
– Если ты ее убьешь, – процедил сквозь зубы камнерез, – я убью тебя. Клянусь.
Клятва была серьезной, и Дебрену нелегко было улыбнуться. Даже чуть‑чуть.
– А знаешь, вы с замком – отличная пара. Ты умеешь мыслить как рыцарь. Зарубить кого‑нибудь ради бабы. Ну‑ну. Но помочь такой… Хотя бы раз проявить капельку нежности? О, ну уж это‑то нет. – Он встал. – Прости, Вильбанд. Я ошибся. Я вижу, ты слюни пускаешь не при виде ее, а глядя на пару стройных ног и ядреных сисек. Ничего плохого в этом нет. Но фактически ты для такой процедуры не годишься. Поищу кого‑нибудь, кто об ее удовольствии позаботится, хотя бы ценою собственного. Это Восток, у вас тут, кажется, есть бордели для женщин с мужским персоналом. Подыщу профессионала и…
– За кого ты ее принимаешь? – Вильбанд рванул рычаг, принялся маневрировать в тесном пространстве, то и дело задевая тележкой за стены. – За животное?! Кобылу, которая при виде первого попавшегося жеребца хвост поднимает?! Ты, толстокожий хам! Да она от стыда бы умерла!! Пошел отсюда! Кобыл тебе лечить, а не женщин!
Он попытался схватить Дебрена за пояс. Магун отскочил.
– Не пей! – бросил он с кривой, немного сердитой усмешкой. – Ты уже и без того дурной.
– Я тебя убью!
– Но умыться должен. – Дебрен снова увернулся от могучих рук, язвительно сверкнул зубами. – У тебя уши грязью заросли. Ты не понял, что она сказала? Что только в тебе видит надежду. Что именно при виде тебя у нее колени размякли. – Тележка остановилась, пожалуй, не только потому, что Вильбанд въехал в слепой закоулок между стеной и пустым стояком для арбалетов. Дебрен на всякий случай немного отодвинулся и уже тише докончил: – Конечно, прозвучало это цинично, но говорила‑то она о любви.
– Ты неверно ее понял, – проворчал Вильбанд после долгого многозначительного молчания. – Она… говорила это вообще… о жизни. Ведь ты же слышал, она считает, что любят за серебро, за приданое. А у меня ломаного гроша за душой нет. Черт побери! – фыркнул он. – О чем мы вообще… Ты взгляни на меня. Я неполноценный. Дерьмо на колесах. Какая нормальная баба…
– Она ненормальная. И никогда не была. А сейчас неполноценностью вообще тебя наголову бьет.
– Если пройдет слух, что она жива, толпы рыцарей сюда сбегутся. Достаточно одно‑единственное для нее сделать: запустить в свет весть, что она не умерла.
– Толпы стервятников и охотников за приданым. Если ее не убьют умышленно, так уж при попытке депетрификации наверняка. Сколько раз говорить? Единственный проверенный способ – довести женщину до вершины блаженства и тогда как следует садануть молотом. А такую, какая она сейчас, ни один на эту вершину не затащит… Он должен быть у нее не только между ног, но и в сердце.
– Так пусть себе любисток купит.
– Ну, ты и кретин! – занервничал Дебрен. – Не видишь, что она такая же голодранка, как и ты? Купит! На какие шиши? Где? На черном рынке? Рядом с ней нет ни одной доброй души! Живет от дождя до дождя, крысами питается, дерьмом вымазывается для приема гостей, такие здесь гости шляются. Ты же сам калека, а такую дурь несешь! Не знаешь, как иногда самое простое дело делается? Представь себе, что у тебя задница к камню приросла! И засунь себе в зад такие советы! Любисток! Тоже придумал! – Вильбанд угрюмо молчал, поэтому Дебрен закончил уже гораздо тише: – А кроме того… сердце сердцем, но и то, что между ногами, тоже кое‑что значит.
Он спустился в подвал, нашел какой‑то запыленный кувшин без ручки, слегка прополоскал вином, наполнил. Кажется, поступил неглупо: когда вернулся, Вильбанд по‑прежнему торчал в углу между стеной и стояком для арбалетов. Дебрен отхлебнул солидный глоток и подал ему кувшин.
– Всегда можно взглянуть на это иначе, – буркнул он. – Как на возможность. Вероятно, особо большого удовольствия это тебе не доставит, но зато потом ты сможешь похваляться, что настоящую графиню оттрахал. – Вильбанд глотнул из кувшина, бросил на магуна безразличный взгляд. – А если у нас ничего не получится, то даже сможешь утверждать, что насмерть ее… Бабы в очереди давиться будут к такому жеребцу, а продавцы пива за красивые рассказы… в другой.
– Ну, ты даешь.
Они улыбнулись друг другу. Вино было прекрасное, из тех, которыми знаменита Униргерия, но подействовать так скоро не могло. Дебрен устало подумал, что, кажется, стоит перестать волноваться и начать бояться.
– Может, мне постоять рядом? – спросил он, немного погодя.
– Лучше не надо. – Следующий глоток. – И без этого… Махрусе сладчайший, хорошо, что у меня ног нет. А то она бы меня, как студень…
– Не волнуйся так. Это женщина рассудительная. Наверняка не ожидает бог весть чего. Слышал, как Крутцем… Она умная, понимающая…
– Я в этом деле не силен, – признался Вильбанд после третьего солидного глотка. Выпил четвертый и добавил тихо: – По правде‑то говоря, и совсем никакой. Как‑то… до сих пор…
Дебрен взял у него кувшин и сам допил то, что осталось. Помогло. Правда, страха не уменьшилось, но по крайней мере и не прибавилось.
– Это ничего, – пробормотал он. – Важно, что вы оба… Самое большее – в первый раз не получится. Я поговорю с ней и…
Двери со двора резко отворились, в сени вошел крепко раздраженный Зехений.
– Ты должен с ней поговорить, Дебрен! – бросил он с ходу. – Потому как мое терпение уже на исходе. Она вконец сдурела!
Дебрен отставил пустой кувшин, молча прошел мимо монаха во двор.
– Так всем будет лучше, – упредила его вопрос Курделия. – Из чисто практических соображений. Этому кретину в рясе – тоже. Он объяснил мне. Вильбанд не жадный. Он приехал за своим, а не из жадности.
– Это верно, – согласился Дебрен. – Но, может…
– А кроме того, сначала я ему дарственную на родник подпишу, а уж потом с Вильбандом… Так что бояться нечего.
– Не знаю, о чем ты. – Он уже привычно опустился рядом с ней на колени. – Давай‑ка по порядку.
Графиня слегка смутилась.
– Так он… не говорил? – Дебрен покачал головой. – Черт, никакой пользы от такого… Ну ладно, но хотя бы пообещай, что передашь Вильбанду. Невелико удовольствие такое предложение самому делать, даже из чисто деловых соображений. – В ее взгляде таился нескрываемый страх. – И пообещай мне кое‑что, ладно? Если он рассмеется, или его перекорежит, или случится что‑либо подобное, скажешь ему, что ты, мол, невнимательно книги читал и теперь, дескать, видишь, что… совокуплением нечувствительности добиться невозможно. Никто из нас лица не потеряет. Хорошо, Дебрен? Сделаешь это ради меня?
– А чего бы ему смеяться? И что за предложение? Она вздохнула, прикрыла глаза.
– Матримониальное. Хочу, чтобы он на мне женился.
Дебрен с облегчением подумал, что вовремя успел опуститься на колени. Если бы только присел на пятки – брякнулся бы сейчас лицом в землю. Или на графиню.
– Ты хочешь… чума и… ты это серьезно?!
– В том судебном решении было сказано об удовлетворении притязаний в натуре. В том числе и морального ущерба. А в перечень включили и бессонницу. Я наверняка умру. Будь он моим мужем, ему по крайней мере что‑нибудь перепало бы…
Дверь дома хлопнула о стену, тележка чуть не перевернулась набок. Но сомнительно, чтобы Вильбанд это заметил. Он казался человеком, врезавшимся в железные ворота не рамой тележки, а собственным телом.
И чуть не раздавил Курделии ноги. Она не убрала их вовремя. Забыла. Если бы тележка пролетела дальше, то она наверняка забыла бы и крикнуть от боли. Да и на камнереза она тоже смотрела каким‑то полубезумным взглядом.
– Это правда? – выдавил он. – Зехений… он сказал, что ты хочешь… – Она словно завороженная кивнула. – Но, Курделия, ведь мы… я…
– Это вызвано чисто прагматическими и рациональными… – начал обеспокоенный Дебрен.
Закончить ему она не дала:
– Я люблю тебя. – Вильбанд обеими руками повис на поперечине двигателя, что, вероятно, и не дало ему грохнуться лицом о землю. – Я говорила тебе, предупреждала… Это тот чертов порок, унаследованный от бабки. Я ничего не могу с собой поделать. – Она засопела. – Ты – обрубок мужика, и мне не надо шею ломать, чтобы взглянуть тебе в глаза. Проклятие, я б даже немного сверху могла глядеть, стоя. Твоя вина, Вильбанд. Я тебя не боюсь. Я всегда трусила, оказавшись рядом с большими мужчинами, а рядом с маленькими боялась, что дети не те пойдут. А рядом с тобой – ничего. Даже наоборот. Чувствую себя в безопасности. Впервые.
– Глупости' плетешь. – Вильбанд, возможно, увидев первые слезы, взял себя в руки. Насколько сумел. – Это… минутные эмоции. Ты ослабла.
– Не головой. – Она протерла кулаком мокрые глаза. – Перечислить, что за этой глупостью скрывается? Я душу бы отдала за вино, а ты мне его принес. Я о супе мечтала… и вот Вильбанд с супом появляется. О ванне. Чтобы кто‑нибудь меня удержал, когда я наконец на собственную жизнь покушусь. Чтобы хоть раз взглянул так, как ты постоянно, каждый раз… Чтобы у меня эта чертова сухость прошла. – Она подтянула колени к подбородку, крепко сжала. И улыбнулась необыкновенной, мрачной, как ночь, и терпкой, как теммозанские духи, улыбкой, от которой даже Дебрену сделалось жарко. – Похоже на то, что мы без кухни и мазей обойдемся. Если… В молотковой куммуляции ты разбираешься, за восемь лет не отбил ни куском больше, чем собирался отбить. Наверняка ты – единственный мужчина, с которым я могла бы один на один провести это разбойничье лечение. Ты читаешь те же илленские мифы, что и я. В искусстве видишь искусство, а не как Крутц, способ вложения капитала. – Она слегка сощурилась. – И ты можешь любить каменных женщин.
– Что? – испуганно переспросил он.
– Я о той надписи… Не говори, я знаю: поразмыслив, ты бы никогда… Но что‑то в этом должно быть. Ты должен хоть немного верить, что полюбил бы такую, если бы она в один прекрасный день ожила. И это дает мне надежду, признайся сам, потому что я совсем не такая каменная, как твоя русалка.
Вильбанду пришлось воспользоваться обеими руками, чтобы отереть лицо, с которого пот катился градом.
– Курделия… милая… Я не могу. Не могу этого для тебя сделать, жизнь испортить… Не требуй от меня…
– Почему? – перебила она то ли сурово, то ли плаксиво. – Почему не можешь?
– А хотя бы потому, – загремел из‑за скалы молодой мужской и совершенно незнакомый голос, – что это бы нам вконец все усложнило.
Незнакомец был одет в черное, и, вероятно, поэтому внимание привлекали светлые пятна: портянки снизу и почти белая шевелюра сверху. В последней было что‑то знакомое. Но Дебрен не смог определить, кто это, по волосам. Догадка с привкусом глубокой горечи пришла лишь после того, как он увидел лежащий в канавке арбалета болт с серебряным или по крайней мере посеребренным наконечником.
– И не вздумай колдовать, – предупредил блондин.
Движением головы он дал знать Зехению, чтобы тот отошел из‑под прицела. Дебрен не сразу оценил ситуацию: в плотно наполненном жидкостью капаке толщиной в несколько пальцев пришелец казался малоподвижным, и внезапный удар локтем или бедром мог его крепко качнуть. Однако монах послушно прошел рядом, остановившись у тележки Вильбанда.
– А ты, подрезанный, убери лапы с рычага. И держись подальше от инструментов. А то еще ненароком кого‑нибудь подстрелю. – Белобрысый едва заметно усмехнулся, повернул арбалет, указав острием болта на неподвижную Курделию. – Кого, пока и сам не знаю.
Это подействовало. Дебрен продолжал стоять на коленях, стиснув пальцами убранную в чехол палочку и хваля себя за сдержанность. Казалось, блондин знает, что делает.
– Кавберт? – Недоверие Курделии постепенно переходило в страх. – Что ты… откуда взялся?
– Через окно влез. – Светловолосый кивнул на дом. – Слава Богу, у вас был проворный конюх. Половину комнат ворюга очистил, но в оправдание себе оставил крепкую веревочную лестницу. Правда, мало на что пригодную. Я сижу в этом чертовом замке, как, с позволения сказать, моя приросшая задницей кузина.
– Ты – брат Удебольда, – проворчал Дебрен.
– Это он – мой брат, – поправил Кавберт. – Из Римелей на свете остались всего трое: я, Удо и Курделия. Именно в такой последовательности следует перечислять. В соответствии с возрастом и полом. Вроде бы мелочишка, а из‑за такой мелочи округа сильно обезлюдела. Дядюшка, упокой Господь его душу, обязан был уважить очередность. Для всех было бы лучше.
– Опусти арбалет, – проворчал Вильбанд.
– Арбалет мой, – сверкнул зубами блондин. – И кузина, кстати, тоже моя. Я глава семьи, в кого хочу, в того и целюсь, так что не лезь промеж опекуном и подопечной.
– Опекун? – сощурилась Курделия. Возможно, чтобы скрыть страх. Но, кажется, скрывала она не только страх. – И часто ты сюда прилазишь?
– Прилазишь? – горько усмехнулся Кавберт. – Ты хотела сказать, давно ли я тут гнию? Почти с самого начала. Из‑за этих обосранных Индюков я уже забыл, как солнце выглядит. А если чего теплого хлебну, то и вовсе…
– Так ты в доме прячешься? – догадался Дебрен.
– Не моя вина, что мир совсем спятил и не уважает естественных законов. Я старший в роду, именно я должен наследовать каменоломню. На замке настаивать не буду. Не такой уж я алчный. Приму на себя опеку над коротышкой, коли бедняжка овдовела. Сами видите, к чему бабское правление приводит: вонь, грязь, нищета. Она жрет ворон, а я ем моченое зерно, кашу из муки и лук, потому что даже копченостей в кладовой не осталось… как крыса живу. Из‑за чего, – он послал насмешливый взгляд Дебрену, – довольно ловко крысой прикидываюсь.
– Из‑за меня огня не разжигаешь? – поморщилась Курделия. – Излишняя предосторожность. У меня насморк, сукин ты сын, постоянно. А от этой вони… Ну и каналья же ты, Кавберт! Ничуть, холера, не изменился.
– Давненько мы не виделись, – пояснил собравшимся блондин, потянувшись к мешку с болтами. Дебрен не удивился, увидев, что арбалет, который тот держит под мышкой, направлен ему в живот. – Я в армии служил. Упреждаю, чтобы кому‑нибудь из вас не взбрели в голову глупые мысли.
– Среди нас дураков вроде бы нет, – заверил Зехений.
Дебрен решил, что в случае чего не запаникует и не станет вмешиваться. Какой смысл? Борьба была бы короткой. Было видно, что Кавберт действительно знает, для чего служит арбалет. А капак, хотя и сдерживал движения, был достаточно хорошим панцирем для защиты от удара молотом. Вильбанд должен был бы угодить Кавберту в голову. Если попадет в руку или в ногу, даже убежать на своей тележке не успеет. Блондин просто натянул бы тетиву легкого арбалета и покончил со всеми, даже не воспользовавшись кордом или висящим за спиной молотом. То, что у Кавберта оказался еще и молот, могло показаться удивительным, если забыть о свояке Индюков и его, на первый взгляд, естественных синяках. Арбалет и корд этого объяснить не могли.
– Приятно слышать. – Кавберт вынул из полупустого кошеля два обрезка ремня и бросил Дебрену. – Ты занимаешься медициной, так что знаешь, как этим пользоваться.
Ремешки напоминали походные приспособления для повешения с петлей на одном конце и небольшим запечатанным листком бумаги на другом.
– Для рук и ног? – спросил по‑деловому магун.
– Что это? – нахмурилась Курделия.
– Самозатягивающийся жгут, – вежливо пояснил ее кузен. – Не шути, дружок.
Дебрен натянул петельку на правую руку, чуть выше локтя. Вопросительно глянул на Кавберта и, не слыша возражений сорвал пломбу.
– Заклинание произведено, – прокаркал листок, раскручиваясь и тут же сгорая слабым пламенем. – Покупай медикаме… фирм… идеальным варианто…
Ремешок затянулся довольно мягко, и рука почти сразу начала неметь.
– Немного устарело, – пояснил Кавберт, видя, что остальные трое, уставившись на дымящиеся обрывки пломбы, ждут продолжения. – Похоже, реклама выветрилась. Впрочем, не страшно: само заклинание выдерживает с десяток лет. Это производилось для армии, так запросто ее не… Так что забудь о сопротивлении, чародей. И оцени мой добрый жест. Я трачу на тебя ценные приспособления, хотя мог бы просто сломать палочку. Ну, не торчи столбом. Надевай другую, пока еще владеешь рукой.
Дебрен натянул петельку выше левого локтя, отжег самоклепку.
– Теммо иншля Галь! – забулькал сгорающий зеленым пламенем листок.
– Трофейный, – словно извиняясь, улыбнулся светловолосый. – Взял у везиратских добровольцев под Викоевом, вот и балаболит по‑теммозански, вместо того чтобы, как Бог велел, произнести инструкцию или рекламу. Но не бойся, это тоже из военных запасов. Янычарский. Солидная работа.
– Чего ты хочешь? – спросила довольно спокойно Курделия.
– Всего, что мне причитается. – Кавберт показал Дебрену, чтобы тот сел. – Каменоломню. Война – отличная вещь, но меня, понимаешь, всегда тянуло камень крушить.
– Бери себе каменоломню, – пожала она плечами. – Как раз к камням‑то меня не тянет. Я бы даже сказала, они мне отвратительны. Причины, полагаю, ясны.
– Насколько я понимаю, ты подпишешь соответствующий документ? – уточнил он. – Молодец, Курдя. Брат во Махрусе, у тебя в кармане чернильница, верно? – Зехений поспешно вытащил письменный прибор. – Прекрасно. Я знаю, что ты усиленно стараешься получить отдельный собственный акт дарения, так что…
– Неужто так голос по замку разносится? – равнодушно поинтересовался Дебрен. – Так вот почему ты босым ходишь?
– Береженого Бог бережет. – Кавберт глянул на ноги в одних портянках. – Только не думай, что я рассчитывал на случайность. Наверху у меня труба для подслушивания. Каждое ваше слово… Поэтому еще раз предупреждаю: никаких фокусов и фортелей. Это я тебе говорю, подрезанный. Если хочешь мою кузиночку оттрахать, так сиди спокойно на своем сидилазе и…
– Самолазе, – поправил Дебрен.
– Самотяге, – уточнил Зехений, раскрывая чернильницу и обмакивая гусиное перо в чернила.
– Само… – заикнулась Курделия, с отчаянием поглядывая на Вильбанда. Потом, уже твердо, на кузена. – А ты не вмешивай его в семейные проблемы. Он мне не муж и не жених, так что ни о каком траханье речи быть не…
– Не лги, Курдя. У меня труба. И глаза. На твое счастье, – добавил он со странной улыбкой. – Да‑да, ты хорошо слышишь. Ты – моя родственница, вот я и подумал каким‑то манером за этот акт, – он взглянул на рьяно пишущего монаха, – отблагодарить. И не знал как. Но подглядывал, подслушивал и теперь понял. Я тебе организую солидное траханье. – Ее лицо застыло. Он переждал немного и лишь потом ласково добавил: – Не бойся. С ним. Я добрый махрусианин, кровосмешение мне противно.
Дебрен подумал, что она выглядит несколько оглушенной, но явно не изумленной или запаниковавшей. Смущение, в которое переросло изумление, тоже было не более чем умеренным.
– Что ты собираешься делать? – спокойно спросила она. – Только не крути, Кавберт. Я тебя знаю. Я всегда видела, когда ты лжешь. И предупреждаю: я ничего не подпишу пока…
– Для начала сделаем то, что предлагает Дебрен. Траханье и процедура депетрификации. Надеюсь, это разрешит все наши проблемы. – Кавберт склонился над монахом, глянул ему через плечо. – Эй, это что такое?
– Серьезный акт требует пергамента, – спокойно объяснил Зехений, не переставая писать. – А поскольку у меня только один лист, то я решил одним махом…
– Одним махом – это я тебя… – Блондин замахнулся прикладом арбалета. – Посмотрите на него! С середины начал! Вот так поп затраханный!
– Не ведаешь, что говоришь, парень. Ты благодарить меня должен. Оказаться на одном акте дарения с Церковью – это все равно что жениться на дочери судьи. Можешь спокойно исками подтираться, никто у тебя дареного не отнимет.
– Но источник ты для себя уже выдрал, – угрюмо буркнул Кавберт, опуская арбалет. – Ну, что делать. Только кончай поскорее. Пергамент невелик, а мне нужно больше места, потому что и запись длиннее. – Он повернулся, взглянул на Вильбанда: – Я в трапезной видел скатерть. Поезжай и привези, подрезанный.
– Скатерть?
– Не глядеть же мне, как ты примешься задом махать над моей кузиной. Некрасиво, не говоря уж об эстетике. Калека с карлицей… Нет, холера! Как только здесь с делами покончу, надо будет заглянуть в бордель и наверстать упущенное, не хочу, чтобы воспоминания о ваших кувырканиях мне приятное портили. Ну, давай двигай. А инструменты, будь добр, вон туда. – Он указал на сарай у стены.
Вильбанд обвел взглядом всех, начиная с Курделии. Потом один за другим отбросил к воротам молоты, молотки, зубила, клещи и – в довершение – пару базальтовых грузиков. Проделал несколько неловких маневров и отъехал к дому.
– Ты тоже, кузиночка. Зеркальце, болты, самострел… Долой! Я вижу, что он разряжен, но оба мы знаем, что швыряться всякой всячиной ты большая мастерица. Меня не отбросишь, – удовлетворенно пошлепал он по капаку, – но шишки на лбу я тоже предпочитал бы избежать.
Она молча принялась поднимать и отбрасывать все, что лежало в пределах досягаемости. Даже красный шнур, сплетенный из платья и чулок, хоть для этого ей пришлось максимально вытянуть босую ногу и подтащить его к себе. Картинка была любопытная, и лишь спустя какое‑то время Дебрен сообразил, что все потенциальные снаряды она отправила в угол двора при помощи рук. Более тяжелый самострел подтолкнула магией, но уже в полете. Незаметно.
Интересно. Впрочем, сама ситуация тоже была интересной.
– Пока его нет, – кивнул он на дом, – может, мы решили бы, что и как?
Все внимательно посмотрели на него. Даже Зехений. В глазах Курделии светилось больше чем внимание.
– Пока его нет? – сощурилась она.
Дебрен тут же осознал, что у него нет ни капака, ни даже власти в руках, чтобы смягчить возможное столкновение со стеной. Вся нижняя часть тела, начиная от паха, уже практически ничего не чувствовала.
– Я мало на что сейчас способен. – Он не смотрел на Курделию. Глядел исключительно на блондина. – Но если придется умирать, то кое‑что еще сделать в силах. Ты дрался с теммозанцами, знаешь, что если человеку жизнь не дорога, а магии он чуточку нюхнул, то на прощание может так приперчить…
– А кто говорит о смерти? – Тон был беспечный, но слова вылетели слишком быстро, и Дебрен понял, что победил.
– Хочешь ее убить? – Он по‑прежнему не смотрел на Курделию. – Дело ваше, нам это даже на руку, потому что нам платят за похороны. Но мы станем свидетелями.
– Зачем мне убивать сестренку? – Надо признать, что Кавберт не упирался как бык. Он сформулировал вопрос как логическую проблему, тут не было ничего общего с возмущением. – Ты же слышал: я буду на одном пергаменте с Церковью. Курделия подпишет акт добровольно. И в случае чего даже сама не сможет опротестовать.
– Акт, возможно, и не сможет, – согласился Дебрен. – Но если выживет, то вы не получите ни замка, ни имения Допшпик, которое в праве наследования котируется выше. Закон запрещает делить мануфактуру, так что каменоломню ты как старший получишь. Удебольд будет предоставлен твой милости. А при наследовании графского имущества вы можете вполне законно делить наследство. Один, скажем, получает мост, второй – остальное. Либо, – он красноречиво взглянул на Зехения, – один – источник, другой – все прочее. И никаких споров между братьями не будет.
Перо в руке монаха замерло, Зехений наморщил лоб, начал что‑то лихорадочно соображать. Дебрен не вмешивался. Достаточно было только сомнений, чтобы пропорция три к двум сменилась на три к одному.
– Браво, – кисло усмехнулся Кавберт. – Быстро же ты кумекаешь. Так‑то оно лучше. С умным договориться проще. Столовая на первом этаже, а этот уродец со своей тележкой управляется, поэтому скажу кратко: лучше, чтобы вы остались в живых и вспоминали о нашем приятном знакомстве. И Зехений, и ты. Ему для счастья достаточно воды, а поскольку у Церкви есть устоявшаяся традиция не совать палец между створками двери, то, насколько я понимаю, с этой проблемой мы покончили. Верно, брат? Что значит один преждевременный визит на небо по сравнению с опасностью, которую несут несколько тысяч других визитов? А то и миллионов… В конце концов, родник будет бить веками, и миллионы зачатий могут не состояться, если сегодня ты испортишь дело. – Зехений слегка приоткрыл рот, пораженный такой постановкой вопроса, затем обмакнул перо и принялся строчить в два раза быстрее. Светловолосый родственник удовлетворенно усмехнулся. – А что до тебя, чародей, так, во‑первых, я удвою ставку. За похороны, разумеется. Во‑вторых, позволю тебе пожизненно даром пользоваться нашей водой. Если твоя баба с грязными ногами не захочет их быстро и широко раздвигать, то стоит только черкануть мне несколько слов, и я пришлю тебе целый бочонок. Оплатишь только стоимость перевозки. А в‑третьих, презентую тебе мозг Курделии. Мне известно, что чародеи за большие деньги приобретают мозги коллег, поскольку они вроде бы нужны им для углубления знаний.
Только теперь Дебрен взглянул на Курделию. Больше не замечать ее взгляда он не мог. Она, и верно, могла грохнуть чароходцем о стену.
– У меня свой цеховой кодекс, – проговорил он тихо, обращаясь неизвестно к кому. – Я не могу… Но, думаю, можно найти вариант. Графиня, – он натянуто и официально поклонился, – надеюсь, не изменила своего мнения касательно процедуры?
Курделия посмотрела на него так серьезно, что он покрылся испариной. Не враждебно, не со злостью или страхом. Просто внимательно. Взгляд вроде бы обещал добро, но по спине у магуна, несмотря на жару, поползли ледяные мурашки.
– Я как раз это обдумываю, – сказала она медленно.
– Напрасно, – помог Дебрену Кавберт. – В любом случае вторая жизнь тебе не писана. Дотянешь до первых морозов или до первой засухи. А может, до посещения очередных Индюков. Конюх, висящий у дороги, всех охотников не отпугнет. Еще троих я на разных тропинках развесил или на колья насадил, но что значат какие‑то пустячные четыре трупа для такой большой горы?
– Так это ты его?.. – Дебрен не договорил.
– А что, он еще висит? – заинтересовался Кавберт. – Надо же! Остальных‑то, пожалуй, волки сожрали. А свежими заменить недосуг. Надо замок стеречь, а Удебольд, бездельник, конечно, и не собирается задницей шевельнуть. Боится заклинаний убитой кузины, кретин. Дескать, по лесу бродит что‑то такое, что полезет за ним в самую каменоломню и даже уже лазит… Трусливый щенок! Однажды устроил засаду на мародеров и тут же в портки наклал из‑за какого‑то паршивого волколака. У вас здесь волколак водится, ты знала, кузина? Я дважды паршивца из окна видел. Так что не чини препятствий. У меня и без того дел полно. Помощи – никакой. В общем, поблаженствуй под конец, умри, как пожелал бы любой нормальный человек: скончаться в момент величайшего наслаждения. Этот обрубок тебя искренне любит, и если ты прикроешь глаза и вообразишь, что он – рыцарь, только что соскочивший с коня, то блаженство тебе обеспечено. Потому что иначе…
– Откуда ты знаешь? – прервала она немного дрожащим голосом.
– Что он любит? – догадался Кавберт. – Подслушал. Да и вижу. Одурел, кретин, так, что и слепой заметит. Ну, довольно о глупостях. Альтернатива – волколак. Я хочу, чтобы смерть выглядела естественной, но если ты вздумаешь вредничать, то и я не помягчаю. Так тебя обработаю, – тронул он корд, – что самые жесточайшие волколаки от удивления взвоют. А потом прибью. Вначале много боли, потом смерть. Так что подумай. Полагаю, лучше помереть от блаженства.
Затарахтели колеса. Возвращался Вильбанд со скатертью. Дебрен вглядывался в глаза Курделии, просвечивающие между длиннющими ресницами, не пропускающими внешнего света, но и не выпускающими истинные эмоции. Он знать не знал, поняла ли она.
– Скорее всего ничего из этого не получится, – громко сказал он сухим, официальным тоном. – Но я не хочу, чтобы меня потом мучила совесть. Я соглашаюсь на твои условия, Кавберт. Но сейчас мне необходимо дать указания пациентке и… ну, ассистенту. – Он кивнул на камнереза.
– Указания? – подозрительно глянул на него белобрысый. – Она что, девушка?
– Она – нет, – осторожно буркнул Дебрен.
– А… – Кавберт, нисколько не удивившись, посмотрел на подъезжающего калеку. Курделия вдруг забыла о том, что намеревалась ехидно сощуриться, и слегка раскрыла рот. – Ну, значит, Курде придется только облизнуться.
– Не упрощай, – сурово проговорил чароходец. – Труп будет обследован. Детальнейшим образом. А современная магия… Я рисковать не намерен. Когда он доведет ее до оргазма, в ее мозгу останется след, и патолог не усомнится в причинах. А ударить молотом надо соответственно крепко, в соответствующем месте и в соответствующий момент. Я не хочу подорвать мнение о себе, а то и вообще лишиться прав. И не учи меня, как такие процедуры делать. Магунов постоянно по судам таскают – то как ответчиков, то в качестве присяжных. Я знаю, как организуют доказательства.
– Но…
– Тройная ставка за похороны, и я сделаю так, что никто ее даже вскрывать не захочет. Смерть по естественным причинам.
– Две с половиной ставки.
Дебрен кивнул, не без труда встал, потому что онемевшие руки только мешали, присел рядом с девушкой.
– Разденься, – бросил он шепотом. И громко, может, даже слишком громко пояснил: – Вы любите друг друга, так что не испорти это последнее мгновение счастья. Мы прикроем вас скатертью, но стоять мы должны будем рядом, надеюсь, ты понимаешь.
Она глянула на него через плечо.
– Конечно. – Она криво усмехнулась кузену. – Кто‑то здесь здорово дрейфит. Можно подумать, будто у меня под рукой не меньше дюжины ножей.
Кавберт проигнорировал ее замечание.
– Слезай. – Он придержал ногой подъезжающую тележку. – Если любишь, доползешь. Нет, Дебрен. Глаза у него злые. Трахать он может, но молота я ему не дам. Тебе надо как‑то иначе…
Вильбанд молча слез на землю, покачнулся, двинулся к скале, перемещаясь на культях и кулаках. Дебрен воспользовался моментом, чтобы шепнуть Курделии на ухо:
– Швырнешь скатерть, а потом его. Я знаю, – обрезал он невысказанное возражение, для которого она была слишком рассудительна. – Но так надо. И платьем по глазам. – Он отодвинулся, сделав вид, будто изучает скалу, выбирает самое подходящее место. – Зехений! Ты один остался. Ударишь здесь. Видишь? Только изо всей силы, словно дьяволу меж рогов целишься.
Монах молча кивнул, сдул с листа использованный вместо промокашки песок, подошел к Курделии с пергаментом и пером. Она подписала. Дебрен отметил, что рука у нее почти не дрожит.
– Браво, – улыбнулся ему Кавберт. – Соучастие, да? Вижу, ты и верно знаком с судопроизводством.
Вильбанд был уже недалеко. Кавберт воспользовался тележкой, присел на колесо. Дебрена слегка покоробило. Направление не совпадало. Сейчас он был сбоку от кузины, правда, не очень далеко, но…
– Мы станем у ворот, – предложил он, стараясь изобразить слегка обеспокоенный, хоть и в принципе безразличный тон. – Не будешь же ты глазеть на них… Женщины – народ скромный, пусть Курделия нас лучше не видит.
– Она в любом случае закроет глаза, – пожал плечами блондин. – Уж не думаешь ли ты, что ей доставит удовольствие смотреть на такую морду? Наша Курдя всегда мечтала о рыцарях, романами зачитывалась. Знаешь, она – красавица, он – мужественный воин, получает от дамы сердца ленту, привязывает на копье, сбивает на турнире с седла дюжину могучих рубак и швыряет деве к туфлям их чубы. А потом они кидаются друг другу в объятия. Этакая брехня для доярок и кухарок.
Вильбанд замер в вершке от ног Курделии, красный как свекла. Наверняка не от усилий. На культях он передвигался медленно, но нормально.
И смешно.
Дебрен мог бы поклясться, что камнерез уже сожалеет о принятом решении, кается, что не вздумал ползти на животе. Иногда мужики ползают. На войне. Так что ассоциации не обязательно должны были быть однозначными.
– Она любит тебя, – сказал Дебрен громко, направляясь к воротам и кивнув Кавберту. – Возможно, любовь исходит из подсознательного расчета, но коли уж изойдет, то женщина слепнет как крот. Не глупи, Вильбанд. Бывает, что единственный раз дороже всей долгой и бестолковой жизни. Дай ей то, о чем она мечтает. Позволь и ей дать это тебе. Любите друг друга, чума и мор!
Они любили.
Дебрен ругался. Времени у него было достаточно, и он ругал всех по очереди. Но в основном себя. Он совершил ошибку, которой не совершил бы самый глупый десятник, причем самую элементарную. Не учел фактор времени. А должен был учесть, потому что эта пара…
Они любили. Черт побери! Действительно. Любили во всю силу.
Конечно, тела тоже участвовали в этом процессе. И даже очень активно. Как участвуют бумага, перо и чернила у двух разделенных пространством любовников. Тела были инструментом, необходимым для передачи мыслей и чувств. Незаменимым. Поразительно четким. Функционально безупречным. Но все же инструментом.
Потому что они любили, безмолвно кричали друг другу об этой неожиданно открывшейся любви, и каждое движение, каждое отсутствие движения были одним и тем же, повторяемым сотней различных способов признанием.
Сотней, а то и тысячью. Как она раздевалась, скромно скрывшись под скатертью. Как раздевала его. Позволяла окутывать себя несвежей белизной чуть коротковатого полотна. А потом – позволяла не окутывать…
Кавберт раза два отпустил вполголоса какую‑то шуточку об опытных вдовах и пользе любовных треугольников, но и он быстро замолчал. Зехений молчал с самого начала, повернувшись спиной еще тогда, когда скатерть прикрывала все и фактически не шевелилась. Дебрен отвернуться не мог. Ему очень хотелось, но он вынужден был смотреть, ловить взглядом каждую деталь, причем будучи ближе всех остальных.
При этом он пытался воспринимать все происходящее как разнузданную демонстрацию приемов, отработанных закаленной в альковных баталиях ветеранкой. Потому что Курделия творила чудеса если не ловкости – с этим‑то было посложнее, когда человек прирос к скале ягодицей и четвертью спины, – то смелости наверняка. Дебрену никогда не пришло бы в голову так использовать центробежный телекинез. Бывали мгновения, когда Вильбанд просто висел в воздухе. Один раз вроде бы вниз головой.
Они забылись. Скатерть то и дело приоткрывала какой‑либо участок нагих тел. Нечувствительные к людским взглядам, упоенные ощущениями, совершенно оторванные от мира. Непристойные до полной невинности.
Дебрен знал, что никогда больше не увидит ничего подобного. И осознание этого не давало ему удовлетворения, потому что боль должна была в нем остаться, возвращаться каждый вечер, на каждой сельской улочке, которую перейдет босоногая девушка. Эти двое показали ему, как мало может он ждать от жизни, даже если не умрет, вернется в Виеку и убедит Ленду Брангго, что связь со странствующим чароходцем – лучше, чем должность управляющей борделем. Даже если ему не понадобится долго убеждать, а она сразу, в первую же ночь, решится показать ему, чему научилась в "Розовом кролике". Она была сильной и с помощью рук, возможно, повторила бы фокус с мужской головой пониже женского пупка – но ведь не в этом дело.
Дело было в любви – столь безмерной, что ее требовалось выражать именно так, тем способом, который никому из этих двух всего лишь клепсидру назад и в голову не пришел бы.
Он возненавидел бы их, если б не сознание, что в действительности он видит полное боли прощание, попытку вместить всю жизнь в несколько десятков бусинок.
Другое дело, что из отдельных бусинок составились целые полудюжины. Когда громкое дыхание Курделии перешло в явный стон, а пропотевшая скатерть вплотную прильнула к двигающимся все энергичнее телам, Дебрен понял, что прождал этого почти клепсидру.
Невероятно.
Даже не то, что они выдержали так долго. Он не мог поверить, что выдержал Кавберт.
Ну что ж, видимо, не он один понимал, что сеанс неповторим. Но в конце концов приземленная реальность дала о себе знать.
– Хватит уже, кончайте, – проворчал белобрысый. – А то еще огонь высечете.
Он был зол. Возможно, как и Дебрен, понял, что ничего подобного не найдет ни в одном борделе. А может, ему вдруг приспичило мчаться в ближайший. Дебрен не стал оглядываться, чтобы это уточнить.
– Зехений, приготовься, – буркнул он.
Монах осенил себя кольцом, схватился за молот, явно каменщицкий, а не камнерезский. Занес его, когда Курделия закричала. Скатерть упала, открыв обе головы, и Дебрен увидел ее глаза.
Она не притворялась. Это был тот самый момент.
Может, она только выждала до самого конца. А может, просто у нее было раздвоенное внимание. Во всяком случае, она разыграла это прекрасно.
Виноват был Кавберт – передвинувшийся прежде времени вбок. Вероятно, хотел подойти ближе, посмотреть, как и куда ударит Зехений. Заметь он вспышку в глазах кузины, наверняка схватился бы за арбалет. Меж тем он держал оружие стремечком вниз и даже не думал поднять выше.
У него, вероятно, была глупая мина, когда стоявший немного впереди и чуть левее Дебрен вдруг подпрыгнул, задрав ноги и выпятив зад. При этом у самого чароходца, угодившего вместо пучка чар в пустоту, выражение лица было, разумеется, еще глупее.
Сообразил он что к чему лишь тогда, когда мимо него – совсем рядом – промчалась пропотевшая скатерть.
– Бесстыд!.. – Зехений не докончил. До него дошло, что это скорее всего не результат мощного завершения непристойной комедии. Вероятно, осознать это ему помог летящий вслед за скатертью Вильбанд.
Камнерез был в кальсонах, снова натянутых, вероятно, под конец любовного акта. На Курделии не было абсолютно ничего. Возможно, так она надеялась выгадать несколько лишних мгновений – ведь Кавберт был мужчиной и не мог упустить случая поглядеть на нее, – но если так, значит, ее фокус просто не удался. Дебрен тоже был мужчиной, а тот по определению должен был находиться по другую сторону снаряда. В любом случае достаточно большого, чтобы заслонить прелестную картину.
Чароходец упустил изменение во взаиморасположении трех тел и промахнулся. Скатерть, кажется, пролетела мимо, зато Вильбанд – нет.
Они столкнулись с Дебреном, отскочили в стороны, как два шара. Единственная радость – магуна развернуло. Он успел заметить, что белое полотно облепляет старшего из братьев Римелей, увидеть, как отчаянно крутящийся камнерез вцепляется одной рукой туда, где у Кавберта должна быть шея.
Не хватило, пожалуй, совсем немного. Расстояние в два пальца. Еще два пальца – и сильные руки Вильбанда впились бы в гортань противника, затормозив движение. Возможно, виновата была и скатерть, закрывавшая цель. Но Дебрен никогда не смог бы сказать ничего дурного об этом сильно потрепанном, крепко заляпанном куске льняного полотна. Если бы не оно, болт наверняка прошил бы его насквозь.
Кавберт среагировал разумным, достойным солдата образом: выстрелил в противника, которого счел более опасным, чем чародея. В результате полного ослепления и эффекта сталкивающихся шаров посеребренное острие прошло стороной. Короче, вскакивающий на ноги Дебрен краем глаза заметил красное пятнышко на правом рукаве. Неопасное. У него бывали неприятности и покрупнее.
Вильбанд, хоть ему и удалось притормозить, пронесся мимо несостоявшейся жертвы и свалился далеко позади. Они проигрывали.
Кавберт под скатертью схватился за корд. К счастью для Дебрена, ему не пришло в голову, что он промазал и магун жив. Он закружился в запоздалом пируэте, резанул в сторону и за спину, где должен был бы находиться Вильбанд, если б Курделия сумела как следует воспользоваться телекинезом. Но промахнулся и, не теряя времени, прыгнул влево, в сторону Зехения. Когда он сорвал полотно с лица, Дебрен увидел, как изумлен противник, – и это его спасло.
Кавберт пытался ткнуть кордом, но был уже лицом к лицу с живым, а не убитым из арбалета чародеем и не успел как следует направить острие. В последний момент рубанул сверху вниз, красиво, эффектно, но малорезультативно распоров левый рукав Дебренова кафтана. Дебрен, тоже с запозданием, ударил его головой между бровей и рухнул на землю. Правда, он пытался ударить ниже, в нос, и это, возможно, закончило бы бой. Но не получилось.
К счастью, кое‑чего он достиг. Несмотря ни на что, Кавберту досталось крепко. Он покачнулся и чуть не упал. У Зехения было достаточно времени, чтобы подскочить и садануть его молотом. Но он не подскочил.
– Держи его! – взвыл быстро ползущий Вильбанд. – Держи!
Дебрену держать было нечем. Он совершенно не чувствовал своих рук. Повязки были из‑под Викоева, где, воспользовавшись долгой осадой, всяк кому не лень испытывал новые виды оружия и снаряжения. Трудно сказать, насколько хорошо жгуты ограничивали поступление крови к конечностям, но нельзя не признать, что армейские хирурги в конце концов добились эффективного обезболивания при ампутациях.
Самое большее, что Дебрен мог сделать, это попытаться повторить удар головой. Скорее всего – без шансов на успех: на сей раз дистанция была большой, а он еще не успел подняться на ноги. Прежде чем успеет…
– Брыкни его, Дебрен! – крикнула сзади Курделия, но, видя, что магун не понял, не стала ждать и швырнула его так, как он стоял: полусогнутого, головой вперед. Может, неловко, зато и впрямь сильно. И неточно.
Лишь столкнувшись левым бедром с боком Кавберта, Дебрен понял, как умно она поступила. Правда, слегка рискованно, потому что тот мог бы отскочить, но если бы целилась точно…
Шею чародея сломать так же легко, как шею обычного человека, а он ничем не мог амортизировать удар. Он почувствовал, как ломается ключица. Блондин тоже взвыл от боли, но не успел заглушить хруст сломанной руки.
К сожалению, левой. Корда Кавберт не выпустил, даже когда споткнулся о подползающего Вильбанда и стал падать на спину.
Калека дал ему по почке, но придержать не сумел. Кавберт развернулся в полете, рубанул кордом, повалились оба. Вильбанд опомнился первым, но у его противника были ноги, и он мог ими пинать. В воздухе клубилась пыль, мимо, словно надутый ветром парус, неслось дефольское платье. Дебрен не понял, в какой момент случилось несчастье. Но то, что произошло что‑то скверное, понял сразу: на мгновение он ослеп, залитый брызнувшей в лицо кровью.
Кровь, вероятно, лилась из левой руки камнереза. Правой Вильбанд держал противника за горло. Следующий удар он парировал локтем, а от удара кордом в спину его на мгновение защитило платье, в котором запутались оба. Однако на большее он рассчитывать не мог. У обоих было по одной действующей руке. Кавберт выл от боли, но это, пожалуй, только подтолкнуло его продолжать бой.
Дебрен перекатился, согнул под самым невероятным углом ногу, пнул блондина в пах. Слабовато. Рванулся, завертел бедрами, накрыл пяткой бицепс Кавберта, и хоть блондин мгновенно освободился от Дебреновой ноги, сбросить напирающего на него Вильбанда уже не смог. На это не хватило сил.
А потом они неожиданно замерли, так и оставшись в неустойчивом равновесии. Кавберт, прижимающий его своим телом Вильбанд и застывший в неестественной позе Дебрен. Все трое с напряженными до предела мышцами, выжидающие, когда ослабнет противник.
Удивительно, но быстрее всех разобралась в ситуации Курделия.
– Помоги им! – прокричала она ломким от возбуждения голосом. – Не стой столбом!
Зехений стоял. Дебрен, выгнувшийся почти мостиком, видел его довольно четко.
На лице монаха блуждала задумчивость.
– Церковь в драки не вмешивается, – сказал он поразительно медленно, поразительно спокойно и поразительно не в тему. – Не требуйте от меня, покорного слу…
– Шевели задницей! – взвыла Курделия. – Иначе я тебя о стену размажу!
Надо отдать должное покорному слуге Божьему – он не испугался.
– Я поступил бы вопреки общественным интересам, – пояснил он. – Акт дарения я уже получил. Совместный с Кавбертом. Если вы сейчас его прикончите, то…
– Транспортировка… бесплатно, – прохрипел крепко придушенный Вильбандом Кавберт. – По… помоги.
– Ты сама слышишь, – подхватил Зехений, не двигаясь, однако, с места. – Я многие годы мучаюсь с доставкой воды, поэтому знаю, какое это тяжкое занятие. А он хочет за свой счет…
– Значит, соотечественнику ты не поможешь? – ахнул Дебрен. – Его дед наших уничтожал!
– Как раз его‑то дед этого не делал, – не дал провести себя монах. – Ты слышал: он в Нижнегадации служил, в регулярной армии. А дед Вильбанда был в СиСе, причем в самой Ошвице.
– Ты… сукин сын, – буркнул камнерез. – Ее жизнь… Убью тебя, когда с этим покончу!
– Но и внук мне не слишком нравится, – добавил Зехений. – Сам видишь, Дебрен. Нелегкий выбор. Надо подумать.
– Он нас прикончит! – простонал получивший в ягодицу чародей. Их было двое, но конечностей у них было ровно столько же что и у их противника: две нормальные ноги и одна нормальная рука. К тому же Вильбанд был ранен. Кажется, сильно, судя по количеству крови, которой он успел все измазать.
– Или вы его, – спокойно заметил монах.
– Зехений!! – завопила Курделия. – Последний раз предупреждаю! Хватани его молотом как следует, или я тебя так приложу!!
– Ха! Но которого? Похоже, Бог должен рассудить сам…
Ступня, в одной только портянке, но чертовски твердая, ударила Дебрена в челюсть. Он чуть не лишился языка, на мгновение снова ослеп. Ноги свалились с плеча Кавберта, корд, когда магун его снова увидел, упирался Вильбанду в горло. Глаза блондина – сейчас, когда лицо налилось кровью и тупым, действительно свинским бешенством, – тоже затягивались дымкой, но было видно, что острие выиграет раунд у стальной хватки камнерезовой руки.
Чума и мор! И тут же умрет он сам. И Курделия. А Ленда станет шлюхой.
– Ты ничего не понимаешь! – крикнул магун в приступе паники и одновременно в приливе озарения. – Из‑за избытка кузниц и разлива чар климат теплеет! Через год источник может полностью высохнуть, а без согласия Курделии копать здесь будет нельзя!
Первые капли крови упали на победно искривленную физиономию Кавберта.
Дебрен никогда бы не поверил, что такой человек, как Зехений, может так ловко управиться с весящим четверть цетнара молотом.
– Видать, Бог того хотел, – серьезно заявил Зехений, прикрывая остекленевший глаз Кавберта. Один. Второй практически исчез вместе с половиной лица, образовав отвратительное месиво из мяса, зубов и костей. – Даже мне порой трудно бывает сообразить, какова его воля.
Дебрен сидел, скрестив ноги, успокаивая дыхание, и глядел вверх, на зубцы крепостной стены. Они смотрелись изумительно красиво на фоне синего неба, а сознание, что он выжил чудом, позволяло полнее наслаждаться их видом, но гораздо важнее ему было не глядеть на трупы и голых женщин. Вильбанд пришел в норму удивительно быстро, и первое, что сделал, это потащился к Курделии со скатертью в зубах – но совсем рядом с целью повалился без памяти на босые ноги любимой, а хозяйка замка Допшпик, вместо того чтобы заняться собой, принялась приводить в божеский вид крепко посеченную руку. Шло у нее не очень хорошо: работу затрудняли льющиеся из глаз слезы, хорошее качество скатерти, которую ей приходилось рвать зубами, ну и то, что она не упускала ни одной возможности поцеловать пациента. Дебрен не пытался встать и предложить помощь. Насколько он понимал, с кровотечением она управилась быстро. Больше подсматривать он не собирался. От вида ее груди и бедер он и сам мог свалиться без памяти. Все в ней было чертовски взрывным сочетанием детской невинности и чересчур развитых женских форм, но проблема в основном состояла не в этом, а в том, что Кавберт вопреки кажущемуся попал. Дважды и хорошо.
Стрела пробила навылет правый бицепс. Правда, далеко от кости, так что ничего особо страшного не произошло, однако большая часть крови, впитавшаяся в почву, была кровью магуна. Чуть меньше вытекло из левой руки, рассеченной совсем неглубоко, зато почти от плеча до локтя. И в том, и в другом случаях он совершенно не ощущал боли – жгуты действовали отлично, – но голова кружилась, и он чувствовал, что находится на грани обморока. Зехений, пожалуй, не без удовлетворения отхватил кордом рукав и без того окровавленного дефольского платья хозяйки замка и перевязал раны.
Наконец они дождались.
– Может, кто‑нибудь все же подаст тележку? – донесся до него горький и одновременно счастливый голос Курделии. – Вы что, не видите, что он ранен?
Дебрен поднялся, сделал несколько шагов и едва не упал. Закружилась голова. Темные брови графини сложились в гневное плоское "V".
– Черт побери, Зехений! Он же весь в крови! Господи, обе руки… Иди сюда быстрее, Дебрен, я хочу тебя осмотреть! Я немного разбираюсь в ранах, на каменоломне приходилось не раз… Да помоги же, кретин! Не видишь? Он едва на ногах держится.
В общем‑то все было не так уж плохо, и монах наконец направился за тележкой, но Дебрен с удовольствием дал усадить себя рядом с обмотанной остатками скатерти Курделией и позволил ее нежным рукам ощупать себя.
– Все из‑за меня, – ворчала она, срывая зажимные повязки и клочки платья. – Старая, а глупая. Хороши парни… Ни один чародей, даже везиратский, ни за какие медяки не возьмется за такую работу. Мне уже давно надо было понять, что это фортели моих любимых кузенов. Тем более что сюда столько времени никто не заявлялся.
– Они хотели, чтобы ты естественной смертью… – тихо проговорил опершийся о скалу Вильбанд. Курделия не преувеличивала, говоря, что разбирается в ранах: камнерез выглядел на удивление хорошо. Возможно, рана была не такой серьезной, как казалось Дебрену. А может, попросту Вильбанд, если не говорить о ногах, был мужиком что надо. Магун подумал, что эти двое образуют весьма оригинальную пару: у него бицепс в обхвате был как у нее талия. Но они прекрасно сочетались. Во взглядах, которыми они то и дело обменивались, уже не было пламени изголодавшихся любовников. Было тепло двух людей, которые обрели физическое успокоение и опьянели от открытия, что это может продолжаться вечно.
Дебрен им завидовал.
– Я тоже хорош. Крыса с зерном на втором этаже… А Удебольд однозначно говорил о нескромно выглядящей кузине. Не то что сгнившая лежит, а что выглядит нескромно. Откуда он мог знать, что она переделала платье в веревку? Ну ладно, было – прошло, – вздохнул он. – Но уделал он нас здорово. Теперь‑то и впрямь надо посылать Зехения за помощью. Эй, брат во Махрусе! Седлай мула и гони к Морбугеру. Пусть приедет сюда и официально подтвердит, что графиня жива.
Он немного опоздал: Зехений уже запрягал мула.
Когда готовое в путь животное остановилось у ворот, монах вернулся и наклонился над сидящей троицей. Лицо у него было озабоченное.
– А как же свадьба? – спросил он напрямик. Два лица тут же заметно помрачнели. – Будет или нет?
– А… что? – выручил их Дебрен.
– А то, что, пока я здесь, мы могли бы их обвенчать. После миссионерства у дикарей полномочия у меня остались. Раз, два и дело с концом.
Внезапно смутившаяся Курделия не смотрела на Вильбанда. Неожиданно загрустивший Вильбанд старался не смотреть на нее. Дебрен почувствовал, как вместе с ощущениями в руках – и болью – возвращается гнетущее сознание личной ответственности.
С этим он должен был что‑то сделать. Именно, черт побери, он. Они явно этого ожидали.
– Мы? – Для начала он взялся за самое легкое.
– Не скрываю, – пожал плечами монах. ‑Для Церкви так было бы лучше. Все ясно: есть муж, есть согласие мужа, никто не усомнится в дарении под тем предлогом, что одинокая, одурманенная харизматическим миссионером вдова отказалась от такого огромного добра. Потому что я ловлю на слове: здесь должно быть солидное, высокопроизводительное водное предприятие, по меньшей мере на пару бочек ежедневно. Никакое там не высасывание через винную трубку. На это пойдет солидный участок двора. Поэтому я подумал, что, если Вильбанд женится и подпишет, тогда уж и сам дьявол…
– Понимаю, ‑сухо прервал его Дебрен. – Разумный подход. Если встретишь Беббельса, у нас будет дополнительный аргумент: не следует убивать жену церковного субподрядчика. Поскольку, как я понимаю, ты нанимаешь Вильбанда для производства работ? И надзора за добычей?
Зехений глянул на камнереза, хитро усмехнулся.
– Я ему жизнь спас, так что он не станет хвост задирать, как некоторые. Да, Дебрен, ты верно понял. А поскольку, Вильбанд, здесь у тебя есть и крыша над головой, и харч, и стирка, то будь добр не вносить эти пункты в расценки, как это привыкли делать твои дружки.
– Погоди… – начала Курделия.
– Постой… – начал Вильбанд.
Дебрен успокоил обоих, подняв руку. С трудом, но поднять он уже мог. Только вот болело чертовски.
– Время поджимает, – проворчал он. – Вы сами видели, сколько может случиться совершенно неожиданного. А Беббельса мы ожидаем. Так что коротко: вы друг друга любите?
Курделия кивнула первая. Решительно, едва не уронив повязанную вокруг груди скатерть. Вильбанд был более сдержан, но никому из глядевших на него и в голову не пришло бы принять эту сдержанность за отсутствие убежденности.
– Ну так. С этим покончили, – обрадовался Зехений. – Фата, венки и прочие девичьи реквизиты нам, как я понимаю, не понадобятся. После того, что вы… Надень штаны, Вильбанд, и можем начинать.
– Погодите, – остановила его графиня. Гораздо больше времени и сил ей потребовалось, чтобы сдержать слезы. – Я… не знаю… кажется, я раздумала.
– Я тоже, – быстро сказал Вильбанд. – То есть… наоборот. Значит, подтверждаю сказанное ранее. Что это бессмысленно. Я недостоин Курделички.
У Зехения слегка отвисла челюсть. У Дебрена – нет. В частности, потому, что пораженная словами камнереза Курделия низко наклонила голову. И приоткрыла участок скалы, которого вообще‑то и раньше не прикрывала, но который чародей как‑то проглядел.
– Ну тогда… – Он потянул носом. – С этим покончено. Может, лучше поговорим о вещах более серьезных. – Дебрен приободрился, даже заставил себя взглянуть ей в лицо. Хотя увидеть удалось в основном челку. – Итак – о серьезном, – ворчливо продолжил он. – Ты свои соображения представила, осталось только одно. Мы забыли о мелочи. Ты его любишь, причины есть. Но может случиться так, что когда‑нибудь ты отделишься от этой скалы. И что тогда?
Курделия подняла голову. Дебрен думал, что уже позавидовал камнерезу во всем, в чем можно было позавидовать. Он ошибался. За такое непонимание в огромных, изумленных глазах он отдал бы…
– Что тогда? – Она не была глупа, так что догадалась. И залилась румянцем. – О Боже, ты думаешь, я только поэтому… Что, если я смогу возить свою задницу по свету и подставлять кому только захочу, то Вильбанда, как использованную портянку, – на свалку?!
– Ну, так бы я этого не сформулировал, – усмехнулся магун себе под нос.
– Графиня – женщина порядочная, – забеспокоился Зехений. – Приличия не позволили бы ей…
– Плевала я на порядочность и приличия! – Скатерть снова чуть было не свалилась с возмущенно вздымавшейся груди. – Вы не понимаете?! Я люблю его! Его, а не просто единственного, который на меня польстился! Его! Здесь, на скале, а если Бог даст, то, возможно, когда‑нибудь и в постели! На телеге, под телегой, на дышле от этой проклятой телеги.
– Что тебе далась эта телега? – пробормотал пораженный силой ее реакции Вильбанд.
– Потому что я куплю телегу, если только мы сможем отсюда сдвинуться! Самую лучшую! Я стану возить тебя по округе и показывать бабам самого лучшего мужа, какого только здешняя округа видела! А если хоть одна что‑нибудь пискнет об отсутствующих ногах, то я ей… – Она осеклась и вдруг смутилась. – То есть… я бы… Я говорю, что делала бы… если б за тебя вышла. Чего, однако, не…
– Сделаешь, – докончил Дебрен. – Ну, с этим все ясно. А ты, Вильбанд? Тоже на темную лошадку ставишь? Курделия хочет умереть. Либо жить долго, но сросшись со скалой. Подумай: сможешь ли ты годами опекать такую жену? Ухаживать, выносить нечистоты, может, смотреть, как она понемногу костенеет, становится камнем? Это колоссальное самопожертвование. Тем более что богатыми вы скорее всего не будете. Здесь Верлен, правовое государство, никто вас из замка или имения не вышвырнет, но при таких хозяевах, двух калеках, вы получите со своего имущества дохода столько, что только на пошлины и хватит. Возможно, тебе и дальше придется ей ворон и крыс на обед подавать.
– Но вареных, – сказала Курделия. – Сваришь мне крысу, Вильбанд?
Он с трудом сглотнул слюну, а может, и слезы, которые никто не увидел.
– Я всегда хотел своей избраннице… Дом, цветы. На руках носить. А уж такую, как ты… Ты достойна рыцаря. Самого лучшего, такого, у которого уже и места свободного на копье нет, столько дам ему со своими лентами набивалось… А я…
– А ты сваришь мне крысу, если я буду голодна, – сказала она, положив свою маленькую ладошку на его огромную лапу. – В заднице у меня такие рыцари с копьями. А под задницей – камень, на который в конце концов свалится то, что останется от съеденной крысы и с которого надо будет ее собственной рукой соскабливать. Избраннику я могу подарить собачью шкуру, а не надушенную ленту. Не нужен мне рыцарь, Вильбанд. Мне нужен ты. Так нужен, что ты даже не обязан здесь оставаться. Потому что в приданое я принесу тебе одни лишь хлопоты и заботы.
Он улыбнулся. Давно Дебрен не видел такого облегчения у кого‑нибудь на лице.
– А пожалуй, все‑таки да. Ну, пусть так и будет. Давай, Зехений, венчай.
Она радостно пискнула, именно так, как пристало существу женского пола ростом в неполные четыре стопы, наклонилась, закинула Вильбанду руки за шею, прижалась губами к губам. В конце концов скатерть не выдержала. К счастью, Вильбанд отличился находчивостью и заслонил ее грудь своим торсом.
Дебрен переждал, пока они успокоятся. Не кашлял, не торопил, хотя целовались они скандально долго. Он не знал, как это сказать. А надо было. Зехений уже возвращался со Священным Писанием в руках и торжественной миной на лице.
– Что? – Когда они наконец покончили с поцелуями, Курделия тут же уловила что‑то во взгляде магуна. – В чем дело? – Она не дала ему возможности заговорить. – Дети, да? Ты хочешь сказать, что не…
– Дети? Нет, не об этом… – Он замялся, взглядом извинился перед Вильбандом и осторожно сунул руку под нижний край скатерти. Курделия даже не покраснела.
– Эй, это еще что? – неприятно удивился монах. – Юную супругу щупаешь, да еще в таком месте? Еще один неблагочестивый треугольник тебе возмечтался?
– Благочестивое потомство, – быстро пояснил Дебрен. И еще быстрее убрал руку. – Я только проверял пространство между скалой и… ну, достаточно ли там места, чтобы новорожденного принять.
– Детей собираетесь завести? – расплылся Зехений в улыбке. – Ох, знал Бог, что делает, прислав меня на сию гору! Два безнадежных, казалось бы, случая, а тут – извольте! Прекрасно, Вильбанд. Старайся! Это поставит ее на ноги. Так сказать, – добавил он в приливе реализма.
Оба хотели что‑то ответить, но оба не знали что, поэтому Дебрену ничто не помешало заговорить.
– Не хочу ни у кого создавать ложных иллюзий, – начал он осторожно. – Это ничего не доказывает. Но в одном Зехений прав: если что‑то может поставить Курделию на ноги, то именно это.
– Надо, чтобы я забеременела? – Она покраснела – скорее радостно, чем смущенно. – Ты серьезно?
– Скажем, надо постараться, – невольно улыбнулся он и сразу посерьезнел. – Похоже на то, что побочные эффекты оргазма… Надеюсь, ты не притворялась? – Только этот румянец был сейчас уместен. Но в том, как она энергично тряхнула головой, снова проявилась вся Курделия, известная распутница, отправившая мужа на верную смерть вместе с ложем и наложницей. – Прости за вопрос, но то, с Кавбертом… Впрочем, хорошо, что как раз при Кавберте. Потому что ты не могла на собственных ощущениях сосредоточиться, надо было готовиться к бою. И все‑таки ты испытала. – Он усмехнулся, а потом поднял руку, тронул камень у нее за головой. – Эта щель… Вильбанд, ты специалист, у тебя глаз на такие вещи. Была, по‑моему, но не такая, верно? Треснула, да? Скала дала трещину?
Вильбанд понял не сразу. Но когда до него наконец дошло, он вгрызся в еле заметную трещинку. Буквально. Правда, вначале рукой – тоже раненой, – но докончил зубами. И ими же вырвал отломившийся кончик торчащего в скале болта.
Когда он снова повалился на ягодицы, у него появилась свежая царапина на носу. Взгляд был ошеломленный.
– На полстопы вглубь, – пробормотал он. – Каменщик не сделал бы луч… Дебрен, значит ли это?.. Ведь сначала это была маленькая височка, скала дала трещинку, я по запаху узнаю… Значит ли это?..
– Не знаю, – признался магун. – Не наверняка. Но прогнозы… благоприятные. Даже очень. Настолько очень, что я порекомендовал бы вооружиться маленьким легким молотком, зубильцем и терпением. Болт воткнулся в скалу у самого тела, не больше, чем в полутора стопах от места сращения. А она даже не ойкнула.
– Погоди, – вздрогнула Курделия. – Эта стрела…
– Заменила молот по разрыву нервных связей на большой площади. Скала лопнула. А ты жива, и тебе еще хватило сил грозить Зехению.
– Богу необходим этот источник, – привел логичное объяснение монах.
– О том, что преступники всегда проворнее и умнее город‑скихдрабов, ‑это я знал, ‑покрутил головой Дебрен. – Но… умнее медиков… Кто бы мог подумать? Достаточно обычного сово… ну, в общем, и…
– Обычного – недостаточно, – едва заметно улыбнулась Курделия. – Надо еще любить. Жуть как крепко. – Она нежно взглянула на все еще не пришедшего в себя Вильбанда, вздохнула полной грудью, в ее глазах сверкнули лучи вечернего солнца. – Ты хочешь сказать, что я буду ходить, Дебрен? Буду?
– Ну… на спор‑то я бы не пошел, но скорее всего… – Он осекся. – Слушай, я не могу сказать тебе "да", потому что вы забудете об осторожности, или вам приспичит поторопиться, или… – Он замолчал, сообразив, что этого‑то принимать в расчет не следует. Он смотрел сбоку, видел лучше. Только Вильбанд был настолько туп, чтобы бледнеть в такой момент.
И говорить такое.
– Это меняет дело. – Губы у него одеревенели, и он едва ими шевелил. – В такой ситуации, разумеется…
– Ты немедленно обвенчаешь нас, – заявила Зехению графиня. – Ведь пока что я не могу оторвать зада от этой скалы и выгляжу лишь отталкивающе, а вовсе не притягательно, и я не смогу удержать его, ежели этому кретину вдруг взбредет в голову уехать в дальние дали. А без него я подохну здесь, как бездомный пес. Не важно – сидя ли, стоя ли. Помолчи, Вильбанд. Это мой замок, ты здесь пока что всего лишь гость и должен держать рот на замке, если я велю тебе молчать. Скажешь "да", когда подам знак. И пожалуйста, ни слова больше. Ясно?
Вильбанд кивнул, подтвердив, что ясно. Но если по правде, то ясными были только его глаза.
– Двери узкие, – неуверенно сказал Вильбанд.
– До победного, – напомнила Курделия. – Три… четыре… пять…
Болт для стремечка арбалета находился перед рычагом двигателя, а Вильбанд вдруг заторопился. Дебрена не очень удивил вид упавшего на землю арбалета. Вильбанд выругался, наклонился, чтобы его поднять. Тележка покачнулась, но, к счастью, не перевернулась. Курделия досчитала до двадцати четырех, прежде чем дрожащий от напряжения Вильбанд протянул тетиву над собачкой и тихий щелчок подтвердил, что оружие готово к выстрелу.
– Не так плохо, – просопел камнерез.
– Двадцать пять, – безжалостно бросила ведьма. – Двери – это Беббельс, муж. Ты должен его прикончить, а не рассмешить. Двадцать шесть…
До дверей сарая было едва полтора десятка саженей, но все равно выпущенный наконец снаряд с трудом угодил в них, продырявив доску у самой нижней петли.
– Если б он раскорячился, ты попал бы ему в щиколотку, – отметила графиня, не скрывая насмешки. А точнее, по мнению Дебрена, сильно эту насмешку подчеркивая. – Двадцать шесть, Вильбанд. Можно сказать, я уже вдова.
Вильбанд бросил на нее мрачный взгляд.
– Нас будет двое, – указал он на Дебрена.
– Дебрен вообще не смог натянуть, – напомнила она.
– Потому что не колдовал, – буркнул магун.
– Беббельс – подлюдчик. Пусть тебя не смущает его "обер" перед званием. Правда, порой он какую‑нибудь ведьму или пазраилита обезглавит, но живет в основном за счет того, что убивает настоящих чудовищ. Он проходил мутацию, может и неполную, но на таких калек, как вы, и неполной достаточно. Он ловок, видит в темноте и знает боевые заклинания. Возможно, не твои. Но мы должны учитывать, что магией ты себе не поможешь.
– Если мы так начнем прикидывать, – спокойно сказал Дебрен, – то нам останется только полагаться на Зехения и скорую поддержку из города.
Вильбанд бросил арбалет на землю, откинулся назад, махнул у них перед глазами одним из самых больших молотов.
– Угощу его этим, – проворчал он. – Что делать, с арбалетом мне одной рукой не управиться, но молотом‑то и с десяти саженей…
– У Беббельса арбалет, – прервала она. – Я слышала, он больше чудовищ застрелил, чем мечом зарубил. Правда, в основном потому, что чудовища не дураки и, увидев подлюдчика, как правило, убегают. Но факт остается фактом: стрелять он умеет и не стыдится разрешать проблемы болтом. Увидит, что из вас двоих один чародей, так что по крайней мере первого…
– Я об этом думал, – перебил он. – Ты права, дорогая. И поэтому я сделаю это сам. – Он облизнул немного суховатую руку, бросил угрюмый и слегка вызывающий взгляд на стоящего рядом Дебрена. – Я его знаю. Он тщеславен, жаждет аплодисментов. Любит, когда о его делишках по корчмам болтают. И кажется, я знаю, что сделать, чтобы он о Курделии забыл. Я выеду ему навстречу, вызову на бой. Один. Только он и я, поединок. Он мужик, ему всегда импонировали рыцарские обычаи, хотя публично он их высмеивает. Я – муж графини, значит, немного вроде бы рыцарь. Хозяин замка. Я вызову его, защищая честь жены. Даже если он меня убьет, то потом уже не сможет Курделию преследовать.
Дебрен нахмурил брови, ненадолго задумался.
– Психологически, – сказал он наконец, – это не лишено смысла. Действительно, глупо было бы еще и вдову…
– Приятно, что ты об этом говоришь, – приторно улыбнулась она. – О вдовстве.
– А бой будет рукопашный, – решил Вильбанд, вынимая из ящика кошель для болтов и добавляя его к лежащему на земле арбалету. – Это уравняет шансы.
– Я вдоветь не намерена, – бросила Курделия сквозь зубы.
– И не овдовеешь, – заверил Вильбанд с почти искренней убежденностью. – Возможно, у меня и нет ног, но силы‑то немалые.
– Сделаем по‑моему: запрем ворота и будем обороняться в замке. Все. Капака у него нет, как только он голову над зубцами высунет, я так его приложу… Ты нашел то зеркало, Дебрей? – Чародей кивнул. – Ну, значит, есть чем драться. Оно тяжелое, так что тебе придется его себе на шею повесить, зато у меня сила будет, как у небольшого тарана. Большая поверхность отражения, зеркало гладкое. Из Гензы. Рассеивать не будет. Ну и широкий обзор.
– Курделия, – тихо сказал Дебрен. – Если мы заставим Беббельса штурмовать замок, то он придет ночью. Не забывай, он допрашивал Индюкову бабу. И твой талант известен повсюду. Если бы это был я… если баба точно объяснила ему, где ты сидишь, то он выберет прикрытое место. – Он обвел взглядом стены. – За воротами, с востока. Или как я – с запада. У тебя было зеркало, когда Индюки сюда явились?
– Я им не воспользовалась, – быстро ответила она. – А когда они выпытывали, для чего оно мне, так я им о красоте наплела. Дескать, должна хорошо выглядеть, если какой‑нибудь спаситель явится. Больше они не спрашивали, так что скорее всего…
– Но кость они видели? – тронул он туфлей костяное продолжение ручки. Она тоскливо сжала губы. – Слушай, Беббельс – подлюдчик. При его профессии важны детали, каждая имеет значение для жизни. Он восприимчив к таким вроде бы мелочам. А зеркало, прикрепленное к человеческой кости, – странная штука. Индючиха, конечно, его запомнила, и если он подробно выпытывал, то наверняка упомянула. Он может догадаться, для чего ты его используешь. Тем более что это городской подлюдчик. В городах, конкретно в городских ямах, запросто можно столкнуться с василиском. Каждый второй купец из тех, что побогаче, их тайком в подвале держит, чтобы гадина стерегла его богатства от грабителей. Я не говорю, что профессиональный подлюдчик зеркалом приканчивает тех, что вместо преступника хозяина сожрали, но каждому прекрасно знаком зеркальный метод. Отсюда и знания о боевом использовании зеркал.
– Ты мог бы покороче?
– Изволь. Беббельс нападет так, чтобы ты увидела его как можно позже. Скорее всего пройдет через дом. А потом первый болт пошлет именно в тебя. Не обижайся, но ты слишком слаба, чтобы выиграть у человека, вооруженного арбалетом и знающего, как стрелять. Меня ты не убила, хотя я был безоружен и, вообще‑то говоря, не колдовал.
– Выкинь это из головы, – поддержал Дебрена Вильбанд.
– В крайнем случае – погибнем вместе. – Она посмотрела ему в глаза.
– Ты моя жена, – ответил он, глядя на нее. – Я обязан тебя защищать, а не подставлять под обстрел. Это мужская работа. Ты сама Крутца на турниры отправляла. – Она покраснела, вероятно, предвидя продолжение. – Не унижай меня. У меня нет ног, но есть честь.
Помолчали. Оба прекрасно понимали, что к согласию не придут.
– Как ты это себе представляешь? – тихо спросил Дебрен.
– В сенях я видел копья, – слабо улыбнулся Вильбанд. – Это не пика, но… А пикой я в свое время совсем неплохо действовал. Вспомните, как я в цех пытался вступить. Она была короткая, верно, но в висящее кольцо я и стоя, и на ходу восемь раз из десяти попадал. Другие‑то и до шести едва дотягивали.
– У тебя было две руки, – напомнила Курделия. – Как ты поступишь, если Беббельс остановится на полстопы дальше острия и начнет арбалет натягивать?
Вильбанд неприятно ухмыльнулся.
– Думаешь, ты вышла за идиота? – Он поднял обернутую корпией руку. – Если б я мог ею двигателем управлять, меня бы здесь уже давно не было. Я выехал бы паршивцу навстречу и на перевале его… Но не бойся, я продумал все. У меня есть план.
– Нас здесь трое неполноценных, а Беббельс – профессиональный убийца, – сказал Дебрен. – Курделия в одном права. Мы должны сделать это вместе.
– Участие моей жены, – гордо бросил Вильбанд, – сводится к перевязыванию меня лентой. Не думаю, чтобы после Беббельса нашелся еще кто‑нибудь, кто захочет ее обидеть, а со мной сойтись. Это наверняка первый и последний случай провести рыцарский бой ради Курделии. Так что не лишай ее этого удовольствия. Она изумительная женщина и заслуживает приличного поединка.
– У меня нет ленты, – быстро и деловито бросила гордая, очень счастливая, но прежде всего испуганная Курделия. – Нет ничего, что ты мог бы к копью…
Он подъехал ближе, наклонился, взял выкованный дедом‑гномом медальон, больше похожий на трехлучевую звезду, оправленную в кольцо, нежели на символ страстей Избавителя.
– Ты говорила, – улыбнулся он, – что это приносит счастье.
– Он… тебе на шею не влезет, – плаксиво сказала она. – Вильбанд, я не хочу… ты погибнешь, а я уже не могу…
Он осторожно снял серебряное кольцо, попробовал повесить на грудь. Безуспешно. В том, что касалось шеи, она была права.
– Лучше уж не надо, – буркнул Дебрен. И пояснил: – Это будет походить на амулет. А амулеты привлекают внимание. Посмотри правде в глаза: если мы хотим победить, Беббельс должен отнестись к нему не совсем серьезно.
– Не мы, – поправил его Вильбанд. И повесил трехлучевое кольцо на винт для натяжения арбалета точно перед двигателем. – Я. Это мой замок и моя жена.
– А моя приятельница. И не я ее люблю, – добавил Дебрен. – Если ты позволишь себя прикончить, некому будет ей твою любовь заменить. Так, может, выслушаешь мой план? Не бойся, в нем предусмотрено, что ты будешь драться. Только мы чуточку тебе поможем.

* * *

Беббельс приехал еще засветло. Дебрен счел это добрым знаком, хоть и не стал делать далеко идущие выводы. Заплутавший луч несколько раз сверкнул на клинке, висевшем у бедра. Беббельс высмотрел между зубцами стены фигуру Дебрена сразу, как только выехал из‑за деревьев. Ночью было бы трудней, но и сейчас легко не будет.
Профессиональный убийца недочеловеков и чудовищ. Настоящий, из плоти и крови, в стальной кольчуге. Машина, предназначенная уничтожать. Мальчишкой Дебрен постоянно играл в чудовищ и их истребителей, но, будучи невысоким и не очень сильным, как правило, исполнял роль чудовища. Никогда б не подумал, что та же роль достанется ему в реальной жизни.
И вот сейчас профессиональный изничтожитель чудовищ медленно взбирался по горной дороге, чтобы убить его. Удивительно порой складываются человеческие судьбы. Настоящий, живой подлюдчик. С обнаженным, готовым к бою мечом, который – если верить молве народной – мог запросто заменить щит, остановить не только стрелу, но даже болт. В россказнях должно было содержаться какое‑то зерно правды, потому что, хотя перед Беббельсом возвышался каменный замок, где было не меньше десятка удобных позиций для стрелка, его собственный арбалет беззаботно покачивался у седла.
Дебрен приподнялся на цыпочки, высунувшись на мгновение почти до пупка. Затем, изображая испуг, резко отскочил под защиту зубца. Невидимый снизу, он быстро стащил кафтан, привязал к концу лежащей рядом веревки. В тот момент, когда Курделия дернула за другой конец, он уже протискивал голову сквозь тесноватую горловину мисюры. Стоял он, широко расставив ноги, что сделало его на добрую стопу ниже ростом, и – уже с прикрытой кольчугой грудью – вновь показался Беббельсу.
– Поворачивай! – не слишком громко крикнул он, даже не стараясь скрыть страх. – Я знаю чары!
К счастью, Беббельс был близко. Правда, от ворот его отделяла целая петля дороги вокруг замка, но от Дебрена расстояние было гораздо меньше. Он видел все, что надо, и слышал все, что должен был услышать.
– Ну так наколдуй себе гроб! – сверкнул зубами оберподлюдчик города Кольбанца. – Я тебя предупреждал, лелонец! Сам напросился. Беббельса не обманешь!
Сзади затарахтели колеса. Негромко. Вильбанд прислушался к советам – двинулся очень медленно. Все еще было более или менее светло, и слух не играл такой роли, как в сумерках. А Беббельс наверняка ничего не делал с ушами, не проводил долговременных процедур с эликсирами… На это у него не было времени. Его конь был весь в пене. Вероятно, он предпочел бы привезти сюда хозяина в полночь спокойным, не таким убийственным аллюром. К счастью, не кони управляют седоками.
– Вильбанд женился на графине.
Ветра не было, лес был пуст и тих. Дебрену не приходилось кричать, чтобы его услышали. Его слова слегка заглушал только стук копыт. Но это хорошо. Постукивание подков не давало понять, что колес больше, чем четыре. В конце концов Беббельс узнает – винтовая дорога даже в выбранном месте не была столь уж кривой, чтобы можно было рассчитывать на полную неожиданность, но любой момент отсрочки мог оказаться ценным. Хотя бы из‑за арбалета.
– Знаю. – Подлюдчик не глядел на него, но глаза бегали непрерывно, прощупывая темные щели башенных амбразур, оконца на чердаке замка, просветы между зубцами. – Мне встретился братишка. Кстати, мула у тебя уже нет. Пришлось его прибить, потому что священнику делать это не к лицу, а вы здесь, вероятно, намереваетесь обороняться. Напрасно мечтаете: я пещеры с одним‑единственным входом штурмом брал, что уж говорить о таком дерьмовом замке. Не обольщайся: прежде чем Зехений до города доплетется, ворота запрут. Даже если он стражу уговорит, а потом кого надо мобилизует, то до рассвета сюда ни одна собака не заглянет. А ночью я вас запросто…
– Обойдемся как‑нибудь. – Магун оглянулся, проверил, как идут дела у Курделии. Руки у нее дрожали, но она по крайней мере не глазела на его по‑дурацки выпяченный зад в штопаных‑перештопаных коротковатых кальсонах. Хорошо. Только б Вильбанд не подвел. Он еще раз оценил угол. Проверил, не блеснет ли тот нагим торсом над краем стены. К счастью, у мисюры был большой воротник. – Послушай, Беббельс: господин Вильбанд вызывает тебя на поединок, на честный бой с холодным оружием.
Ошибка: подлюдчик аж остановил коня. И даже не рассмеялся, настолько был удивлен.
_ Что‑что? Меня? Это дерьмо в тележке? – Беббельс на мгновение забыл о необходимости присматривать за амбразурами. Эх, если бы у них был хотя бы один стрелок в помощь… – Издеваешься? Или, может, он наконец решился?
– Решился?
– Однажды он уже искал смерти. Сказал, что, когда ему вконец эта собачья жизнь обрыдлет, он мне на туфли нассыт. Просил, чтобы тогда я его одним ударом, чтобы больно не было. А с обоссанной туфлей я имел бы право, никто б не придрался ни за убийство, ни за помощь в самоубийстве. Ссылался на старое знакомство наших семей, но я ему отказал. Не настолько уж я память деда чту, чтобы башмаки в чистку отдавать. Пусть воспользуется веревкой, если ему жизнь не мила.
Было тихо. Слишком тихо. Курделия слышала и – что хуже – слушала. Она застыла над трупом Кавберта. Дебрен махнул рукой, бросил на нее отчаянный взгляд. Она очнулась. Начала проталкивать бессильную руку трупа в рукава кафтана.
– Я не знаю мотивов. – Дебрен снова смотрел на стену. – Но сейчас он к тебе выедет. Только ты должен драться честно, без колдовства и арбалета. Потому что иначе я к нему на помощь прыгну. Предупреждаю, Беббельс: я неплохо левитирую, если мы на тебя вдвоем навалимся, он снизу, я сверху… так что давай без фокусов.
Колеса тарахтели в двух поворотах дороги дальше. Быстро. Черт подери, слишком быстро! Они могут не успеть. Он отпрыгнул за зубец, сорвал с головы мисюру, не дожидаясь веревки, швырнул ее в сторону приросшей к скале графини, подправил телекинезом. Чуть не промахнулся, в последний момент она подняла зеркальце на берцовой кости, поймала. На Кавберте уже был зеленый кафтан Дебрена. Брюки и башмаки были с самого начала. Когда Вильбанд миновал северо‑западный угол замка, проволочный капюшон дополнил одежду покойника. Курделия, придерживая труп за ноги, толкнула его силой своего взгляда, подвесила в воздухе головой в сторону Дебрена. Чародей быстро уточнил угол, на мгновение высунувшись из‑за стены. Он надеялся, что Беббельс, если и увидит его, хотя бы не заметит отсутствие ржавой проволоки вокруг лица. Или просто не успеет сделать выводы. Времени оставалось почти ничего.
Скверно. Он начертил кирпичом направление на соответствующие участки дороги. Камнями они тренировались тоже. Поэтому он быстро сообразил, что стоит слишком далеко влево. Черт побери! Надо было попасть в просвет между соседними зубцами. Но он промахнулся.
Затрещала сломанная доска. Хорошо. По крайней мере она… Доска переломилась под колесами, дав знак к атаке. Магун рубанул рукой, показывая Курделии, куда целиться. Он обезболил себя, но в глазах все равно слегка потемнело.
Внезапно он усомнился в разумности плана. Курделия не попадет. У нее были проблемы с камнями, а ведь именно на камнях она тренировалась. Не на трупе. Кавберт и без того выглядел паршиво, если его вдобавок раза два перебросить через стену… Нет, не попадет, чудес не бывает. Бросок вслепую, далеко, дорожка узенькая. А если, упаси Боже, все‑таки попадет в дорогу немного повыше Беббельса, между ним и мчащейся сверху тележкой? Махрусе сладчайший… Как они могли пойти на такой идиотизм?!
Но было уже поздно. Краем глаза он увидел вылетающий из‑за деревьев бочкокат. Морщась от боли, поднял большое настенное зеркало. Прыгнул, согнувшись пополам.
Справа, во дворе, Кавберт взлетел крутой дугой в небо. Слева Беббельс, вероятно, протирал глаза от изумления.
Когда он увидел труп снова, тот в зеленой одежде и рыжей от ржавчины мисюре как раз пролетал над стеной, а Вильбанд переносил руку с двигателя на торчащее во временном захвате копье. Дебрен, конечно, не видел деталей, ему по‑прежнему приходилось скрываться – по крайней мере настолько, чтобы подлюдчик не узнал его в мелькающем между зубцами пятне. Слишком многое зависело от веры в одетых в зеленое левитирующих чародеев.
Однако в конце концов ему пришлось выпрямиться, показать несколько большую часть себя и – прежде всего – зеркало. Он облокотил зеркало о стену, повис обеими руками на противоположном конце, но все равно чуть не взвыл от боли: рама весила не меньше осадного щита, а жидкость в капаке – вероятно, из‑за тонкого слоя, – лишь символически нейтрализовала толчок. Если бы не то, что заклинания, как свет или взгляд василиска, в основном отражалась от стекла, они вылетели бы за стену – и он, и зеркало – лишь немного медленнее, чем Кавберт.
Но игра стоила свеч: Курделия, на мгновение увидев и снаряд, и цель, смогла подправить. Совсем чуть‑чуть промахнулась в соскакивающего с коня Беббельса, однако не всадила труп между ним и Вильбандом, а это уже был успех.
Копье проделало дугу, упало, ударило древком о доски бочкоката. Благодаря солидной порции смазки сама бочка не вращалась даже во время самой быстрой езды и создавала прекрасную, несравнимую с конской шеей опору, при помощи которой даже новичок имел шансы проделать хороший толчок. Беббельс, скорее не думая об этом, спрыгнул на землю – чудовища предпочитают драку, стоя на ногах, – но сейчас, вероятно, поздравил себя с выбором.
Буланый конь подлюдчика отличился умом и, видя мчащиеся с горы сцепившиеся экипажи, шастнул вниз. Его хозяин даже не пытался бежать. Он мгновенно оценил ситуацию, закружился в пируэте, ткнул падающее тело, вывернулся из‑под потока крови и кишок к краю дороги. Она в этом месте была узкой, но даже там оставалось немного места для ловкого человека, знающего, что делает. Беббельс знал.
Рассеченный труп Кавберта хрястнулся о край дороги, скатился ниже, рухнул по отвесному склону, колотясь о стволы деревьев. Беббельс уже не смотрел на него, мгновенно переключив все внимание на Вильбанда, и своевременно заметил то, чего – если бы план сработал – не должен был заметить: рука камнереза соскользнула с древка, копье резко прыгнуло под правую руку.
Расстояние, разделяющее противников, было еще велико, явно превышало длину упирающегося в бочкокат копья. Вид флажка, трепещущего в двух саженях над землей, не должен был удивлять: осталось еще достаточно времени, чтобы нападающий опустил острие ниже. Именно так, целясь в последний момент, выигрывали поединки опытные рыцари, и хотя прием был не из легких, теоретически его знал любой читатель спортивных хроник. А также чудовища. Чудовища были знамениты тем, что чаще плюют рыцарям на башмаки, нежели уступают дорогу, поэтому в собственных же интересах они должны разбираться в тонкостях борьбы с такого рода противником. Дебрен рассчитывал на рутину. И прогадал.
Не помогла ни удивительно уверенная хватка покалеченной левой рукой, которой Вильбанд удержал конец копья под правой мышкой, ни факт, что весь маневр камнерез выполнил наклонясь, под защитой бочки. Карман, нашитый на кафтан Вильбанда там, где начинались ноги, тоже выполнил свою задачу, и оба соединенных ленточкой молотка выскочили из него со скоростью, о которой не мог мечтать самый быстрый лучник мира, – но Беббельс не дал застать себя врасплох.
Один из молотков отразился от клинка меча перед самым носом подлюдчика. Второй скользнул по правому локтю, оторвал одну из серебряных пуговиц, украшающих кольчугу. Беббельс отскочил, замер на самом краю обрыва. Еще полстопы – и он бы сломал себе шею, полетев вслед за Кавбертом. Но между ним и колеей, которая, как рельс шахтной вагонетки, вела левое колесо бочкоката, оказалось чудовищно много места, и Дебрен мгновенно понял, что половина возможностей пошла коту под хвост.
К счастью, у них было копье. Крутц, как пристало рыцарю‑теоретику, купил себе на рынке самое длинное из всех возможных. Манипулирование столь массивным оружием требовало немалого искусства, но в данном случае длинное и тяжелое древко действительно могло оказать добрую услугу. Вильбанду не надо было его тащить: бочка не только принимала на себя весь груз, но и благодаря центральной обойме и ухвату для упряжи не позволяла отвести острие справа налево. Беббельс мог только рубить в противоположном направлении, рискуя свалиться за край дороги, тем более если бы отраженное древко ударило по туловищу.
Беббельс был подлюдчиком, у него была кошачья реакция, и кажется, на это он рассчитывал. Либо попросту у него не умещалось в голове, что такое жалкое дерьмо на тележке…
Так или иначе, но отскакивать он не пытался.
Вместо этого он опустился на колено и прекрасным, могучим ударом с присяди отразил копье, отрубив заодно слишком короткое острие. Правда, он получил в висок древком, но удар был нестрашный, и подлюдчик лишь слегка покачнулся. Бесполезное теперь копье полетело на землю.
Остался бочкокат и привязанный к нему…
У Дебрена мелькнуло в голове слово "обоз".
Они проиграли. Беббельс не даст так просто себя раздавить или хотя бы выбить из равновесия. Если б у него были рыцарские навыки, он остался бы в седле… Но нет, он дрался, стоя на ногах. Идея Дебрена была хорошей, но с ними сражался подлюдчик, чудовище, говоря прямо. Дебрен старался избегать этого слова. Оно слишком легко сводило на нет надежду.
Курделия пыталась что‑то сделать, но угол был неудобный, и когда они с Дебреном повернули зеркало, было слишком поздно.
Вильбанд почти поравнялся с противником. Они уже не могли ему помочь.
– Сейчас! – пискнула она.
Дебрен сообразил, что по крайней мере взглядом она сумела достать.
Тележка – а сейчас она вполне заслуживала названия самогона – мчалась по крутой дороге вслед за укрепленной на колесах бочкой. Колеса были от телеги, высокие, но…
Беббельс рубанул как надо, настолько сверху, насколько мог – однако мог он не очень. Предыдущий удар он проделал почти от самого башмака и еще не успел полностью выпрямиться. С другой стороны, Вильбанд потерял оружие, ему нечем было достать отделенного от него бочкой и колесами противника. Поэтому он повалился на спину.
Острие меча просвистело у него над самым лицом, отрубило большой кусок заднего колеса тележки, какие‑то остатки поломанной ранее стойки для инструментов. И успело вернуться. Вознесенный молот поднимающегося из‑за прикрытия бочки камнереза угодил в парад, а не в беззащитную грудь. С точки зрения фехтовального искусства трудно сказать, что Беббельс совершил какую‑то ошибку. Он стоял немного неуверенно, но и тот, кто ударил, еще не успел сесть. Просто…
Просто это был самый большой и самый тяжелый из молотов Вильбанда. Собственно, кувалда. Более легкий молоток раньше ослабил руку, попав в локоть. А Вильбанд гнал, словно борзая, и у него была дополнительная мотивировка: он защищал женщину своей жизни.
Дебрен даже вздрогнул от хруста расплющиваемых костей грудины и как минимум половины ребер. Если б это был бердыш, а не тупой молот, чародей оказался бы свидетелем первого в истории случая, когда удар топора пробил навылет одетого в панцирь человека. Беббельсу не выпало такого счастья, и он не вошел навеки в историю холодного оружия. Впрочем, хоть и немного, но ему все же повезло.
Он умер мгновенно.
Сразу после этого Вильбанд столкнулся со вставшим на дыбы бочкокатом.
– Останься, – сказала она, глядя ему в глаза. – Я мало чем владею, но все, что у меня есть, твое. Мне никто никогда…
Он улыбнулся, поднял руку, погладил ее по щеке.
– Не могу. Это Верлен – правовое государство. Вероятно, мне еще придется давать показания, а барка отплывает со дня на день. Да и до Кольбанца придется пешком…
– Ну так поплывешь на следующей.
– Я хотел бы остаться. Но должность во Фрицфурде… Наконец хоть какая‑то оплачиваемая работа.
Со стороны замка неловко катилась хромая тележка Вильбанда. Камнерез все еще не успел сменить мокрый кафтан. Но приготовить лепешки успел.
– Возьмешь узелок на дорогу. ‑Он сунул Дебрену теплый узелок и тарелку. – А это съешь сейчас.
– Не стану я вас объедать. Мука нужна вам самим. – Чародей не взял тарелку. – Мельничка тяжелая, а ты едва шевелишься после падения. Черт побери, я думал, тебе каюк. Скверно это выглядело. Зехений убьет меня за свою бочку. Вся – в щепки.
– И вдобавок пятьсот денариев грязи, – осклабился Вильбанд. Лицо у него было в ссадинах, на лбу шишка, а из‑под подола рубахи выглядывали белые полосы стягивающей треснувшее ребро повязки. – Надо быстро самотяг наладить и копье, потому что наверняка наш братишка на манер Беббельса явится сюда с жаждой убийства в глазах.
– Не бойся, – слабо улыбнулся Дебрен. – Он получил свой чудотворный источник. Обрел то, о чем мечтал.
– Я тоже. – Вильбанд перестал улыбаться, взглянул на Курделию так, что та залилась румянцем, а чародею сделалось тепло и грустно. – Хоть никогда даже не предполагал, чтобы так… – Он с трудом оторвал взгляд от маленького, серьезного и в то же время нежного личика. – Из нас троих только ты один ничего не выгадал от сделки с Удебольдом. Как только имение принесет первые талеры прибыли, мы тут же пошлем их тебе. – Курделия энергично закивала. – Но это, вероятно, будет не скоро, а пока…
– И не думай. – Дебрен взял лепешку, откусил. – У тебя больная жена, ты должен ее на ноги поставить. Книг я тебе не пришлю, но перечень тех, которые ты должен будешь купить… Корми ее как следует, построй дом, ну и вообще. Не вздумайте посылать мне деньги. Они вам будут нужней. А кроме того, Вильбанд, ты ничего мне не должен. Я договаривался не с тобой, да и не о спасении Курделии. А о ее похоронах.
– Но ведь не придется? – посерьезнел Вильбанд. – А, Дебрен? Уже ничего дурного?..
– Если выдержишь. – Он посмотрел на них. – Прошу вас: не спешите. Хотя бы год. Она маленькая, сильная, ну и женщина, а женщины, говорят, блаженство дольше испытывают, но если ты выдержишь… – Он глянул на Курделию и поправился: – Если вы оба выдержите…
– Три года, – сказал Вильбанд. – Чтобы быть уверенным.
– Три? – простонала она. – Но ведь сердце‑то у меня не каменное. Можно было бы через полгода…
– Три года, – повторил камнерез. – А если бог нас детьми одарит, то даже дольше. Скала, к счастью, не очень хрупкая.
Можно понемногу: не лопнет неожиданно. Ты слишком дорога мне, чтобы рисковать. Да я и не соблазнитель Кассамнога. Я не могу по нескольку раз в день… И к тому же всякий раз любовь с молотом соединять. Не хочу, чтобы она у тебя только с болью ассоциировалась. Будем попеременно. Нам спешить некуда.
На это она не смогла возразить. Возможно, из‑за упоминания о ребенке. Может, из‑за его обещания попеременно…
– Себя тоже береги, – улыбнулся Дебрен, поднимаясь с колен и вешая на плечо сумку с лепешками. – И купи коня обязательно. Твоя тележка… Ничего не скажу, она себя показала. Но я предпочел бы на мечах с Беббельсом сразиться, а не таким самокатом с горы… В другой раз убьешься.
– Мы его доработаем, – сказала Курделия, поглаживая покореженное Беббельсовым клинком колесо, словно преданную верховую. – Есть у меня парочка идей относительно более удачной конструкции передачи, ну и еще чтобы тележка разворачивалась.
Дебрен окинул экипаж скептическим взглядом.
– Успокойтесь. Я читал о новых протезах с шарнирами. Немного упражнений, тросточка – и издалека не догадаешься, что человек не на собственных ногах ходит. А это… – Он покачал головой. – Купите коня, говорю. Ваша тележка – слепой тупик в развитии транспорта. Машина с движителем, коробка передач? Да еще и это колесо. – Он указал на поблескивающий спереди медальон, трехлучевую звезду, выкованную диким гномом с лелонских гор. – Мир со смеху лопнет, если такое чудо увидит. Да и название: самоход. Еще скажите: автомобиль. Совсем уж по‑зульски. Это не приживется. Могу поспорить.

Книга шестая
На полпути

– У нас небольшая проблема, – заявил Пекмут фонт Герсельбрюкер, поглаживая длинную седую бороду. – Я не вытаскивал бы тебя из города в такую холодень, тем более что здешний сброд все еще у ворот торчит, но случайно я глянул в окно и заметил что‑то зеленое на снегу. Елочка, подумал я. Однако потом вспомнил, что мэтр Дебрен из Даюмки все еще тянет лямку на испытательном сроке, получая плату подмастерья, так что ему наверняка недостает денег на приличную одежду.
Начальник телепортодрома, сокращенно именуемого телепортовиком или даже просто телевиком, Пекмут фонт Герсельбрюкер был единственным известным Дебрену мастером магии, неизменно ходившим в коническом колпаке высотой в три стопы, так называемой мерлинке, традиционной темно‑синей одежде, усеянной серебряными звездами размером с блюдце, и натуральной, жутко линяющей шубе из черных нетопырей. Его балахон, когда он не сидел, волочился за ним по полу к вящей радости утомленных работой телепортодромных уборщиц, а носы туфель почти на полстопы опережали пальцы ног и на те же полстопы торчали выше пола. Уже в Дебреновы академические времена ни один уважающий себя чернокнижник, начиная с курсанта и кончая ректором, не позволял себе показаться на улице в чем‑либо подобном. Мерлинки и балахоны до пят можно было увидеть исключительно на торжественных, официальных, в основном внутрицеховых сборищах, но и тогда колпаки не превышали высотой стопу или в крайнем случае локоть, а балахоны не опускались ниже колен.
– Из Думайки, – поправил Дебрен. – Что же касается одежды, то я в соответствии с вашими указаниями уже купил синюю с серебряными звездами, чтобы на работе выглядеть настоящим чародеем, а не лесником или Бобином Чапой, лесным разбойником. Я ношу ее на работе. Однако в город возвращаюсь, одевшись по‑цивильному, что вы весьма точно связали с финансовыми проблемами. Здесь, во фрицфурдских трактирах, от чародея в парче и звездах надеются получить бог знает какие чаевые, а за куриное бедрышко требуют платить как за фазана, украшенного перьями. Страшно взвинчивает цены соседство телепортодрома.
Пекмут фонт Герсельбрюкер, не вставая с бездонного кресла, обитого шкурой единорога, глянул в огромное, доходящее до потолка окно. Окно было не только остеклено, но вдобавок изготовлено из больших, размером в два локтя, пластин с идеально гладкой поверхностью. Дебрен даже боялся подумать, во что это чудо обошлось. А окон в кабинете было ровно полдюжины.
– Самое большое в мире, – замурлыкал Герсельбрюкер, глядя на тянущуюся милями равнину, идеально гладкую и пустую, словно поверхность озера в безветренную погоду. – Шестьдесят четыре лана урожайной почвы, рядом с рекой и совсем близко от города. Понадобилось целое состояние, чтобы выкупить эти земли, и это всего лишь капля в море расходов. Три полосы, шесть наводящих башен, двенадцать залов для персонала, четыре силочерпалки, две стоянки для веретен, две стоянки для лошадей, кузницы, мастерские, постоялый двор на двести душ, филиалы контор, магазин‑прокатная телег и лектик, баня, бордель, таможенный склад, три часовни и две церкви, медицинский кабинет, торговые ряды… Даже собственное кладбище, черт побери! В Тамбурке могут болтать что угодно, но им до нашего телепортодрома так же далеко, как крестьянской халупе до собора. Поэтому неудивительно, что запах золота, причем в слитках, а не в монетах, витает вокруг этого места.
– Я не удивляюсь, – заверил Дебрен.
– Это была риторическая фигура. – Пекмут указал на кресло поменьше на противоположной стороне длинного, заваленного книгами секретера. – Садись. Я велел вернуть тебя с полпути домой. После дня производительного труда ты наверняка утомлен.
– Не очень, – сказал Дебрен и сел.
– Прикинусь, будто не слышал, – ласково бросил телепортовик. – Мало уставший работник, возвращающийся со смены, все равно что колокол, отзвонивший тревогу. К нему надобно приглядеться как следует и либо гнать взашей, либо загрузить работой. Заруби это себе на носу, иначе ты никогда не сможешь хорошо управлять даже самым малочисленным коллективом.
– Зарублю. А что касается управления… Я магун, а не десятник. И я не честолюбив.
– Ну так учись честолюбию, я от своих людей требую честолюбия. Продвижение вверх по лестнице присуще ценным работникам. Внизу остаются глупцы и шалопаи. Этот принцип касается всех сфер человеческой деятельности.
– За исключением штурма крепостей, – усмехнулся Дебрен. _ Там взбираться по лестнице как раз посылают первыми глупцов и шалопаев.
– Теперь мне понятно, почему ты не сделал карьеры в армии. Хуже таких разлагающих мораль замечаний там считается только крик: "Спасайся кто может!" – Герсельбрюкер глянул на обрамленную золотом, наполненную серебряным песком клепсидру с выгравированной по‑верленски надписью: "Время – деньги". Дебрен не был уверен, но ему показалось, что теперь телепортовик заговорил немного быстрее. – Мне также понятно отсутствие у тебя опыта работы в коллективе. Если только ты не принц крови, то такие всегда начинают с выслушивания поучений мэтра. И оплеух за сомнения в высказанном им мнении общего характера путем указания ему на какие‑то малосущественные исключения.
– Вы абсолютно правы, господин фонт Герсельбрюкер.
– Я управляю здесь, поэтому прав по определению. – Телепортовик раскинулся в кресле. – Однако всегда приятно услышать это лишний раз. Браво, Дебрен! Несмотря на отвратительный характер, ты обладаешь свойствами, кои вызывают у меня уважение. Быстро научаешься. Может, даже когда‑нибудь тебя возьмут в армию, как знать.
Дебрен поблагодарил мимолетной улыбкой. Пекмут фонт Герсельбрюкер открыл рот, но, увидев вспышку за окном, раздумал и принялся вычищать из густой бороды остатки пищи. Это означало, что он намеревается произнести длинную речь. Более короткая свободно уместилась бы между предупредительным сигналом и первыми звуками. Телепортодром во Фрицфурде был оборудован самыми чувствительными системами раннего обнаружения и располагал лучшими операторами этих систем. Вспышка магического огня на башне предваряла свист приближающегося веретена за добрую бусинку, а поскольку тормозные устройства тоже являли собою вершину технических возможностей, то в течение следующей бусинки было еще относительно тихо и спокойно.
– Зеленый, – усмехнулся Герсельбрюкер. Вроде бы облегченно, что удивило Дебрена. Он был здесь уже почти полгода и лишь несколько раз видел предупредительные вспышки какого‑либо другого цвета. За единственным исключением это неизменно был желтый. В сентябре на южной башне зажегся красный свет, но это оказалось ошибкой какого‑то чародея‑курсанта, проходившего во Фрицфурде практику и не очень хорошо справлявшегося с написанными по‑верленски инструкциями по обслуживанию. Курсанта немедленно отослали в родную Академию, сопроводив пожеланиями углубить знания и четким оттиском длинного Пекмутова башмака на заднице.
Желтый цвет обозначал сдвиг веретена с установленного курса, отклонение от нормы – в основном в пространстве, реже во времени. По городу ходили слухи о каком‑то трансфере из Мадрелли несколько лет назад, когда вроде бы веретенопровод закупорило на три месяца, и выданная замуж полгода назад княжна Паталонии, выйдя из веретена, тут же родила герцогу Фрицфурда здорового полноразмерного и правильно доношенного сына. Однако, поскольку еще до свадьбы все средства массовой информации предельно широко и громогласно восхваляли добродетельную и богобоязненную жизнь нареченной местного суверена, а спасательная операция проводилась под личным присмотром телепортовика и проходила в чрезвычайно спокойной обстановке, то эксперты согласно опустили занавес молчания касательно несчастного инцидента. Желтая вспышка предвещала небольшие проблемы – впрочем, тоже не обязательно, поскольку порой опережающее ее веретено успевало исправить курс на последнем участке веретенопровода, именуемого на жаргоне простоты ради "кишкой", и попадало в нужное пространство точно там, где требовалось, быстро, как требовалось, и в требуемый графиком трансфера момент.
У Пекмута фонт Герсельбрюкера не было повода испытывать облегчение при виде икрящегося зелеными отблесками снега за окном. В принципе‑то он вообще не должен был отрывать свое ценное внимание от процесса управления огромным, самым крупным в мире телепортодромом и шестьюдесятью четырьмя ланами насыщенной магией земли. Тем более сидя здесь, в огромном, как дворцовая часовня, кабинете.
Здание управления стояло в южной части огороженной забором территории, неподалеку от главных ворот. До сумерек оставалось еще много времени, а лежащий на мураве снег не поглощал серого зимнего света, поэтому Дебрен мог, слегка заострив зрение, заметить реакцию столпившихся перед шлагбаумом людей и животных. Солдаты из охраны телепортодрома спешно сбрасывали обшитые мехом шапки и натягивали на головы глубокие шлемы с выстилкой для ушезащиты. Их собаки выли или захлебывались сумасшедшим лаем. Оказавшийся между въездом и конюшней конь какого‑то очередного пассажира встал на дыбы, сбросил хозяина, но не смог вырваться от опытных, привыкших к таким случаям конюхов. С пастбища за оградой в панике удирали зайцы и улетали вороны, в кустах даже мелькнула спина несущегося в лес кабана. Ораторы же – некоторые именовали их демонстрантами – принялись горланить, норовя перекричать друг друга.
Криков, конечно, слышно не было. Люди стояли слишком далеко, а в кабинете были специальные окна с повышенной сопротивляемостью шуму, да к тому же веретено уже вошло в конечный узкий участок "кишки". Свист перешел в яростный вой, заполненный гулом разрядов, но еще не грохотало. Горлопаны, пикетирующие шлагбаум, были старыми практиками и, вероятно, действительно представителями здешней общественности, потому что не удивились и не запаниковали, а принялись активно потрясать шестами, к которым были прибиты щиты с требованиями.
"Больше леса, меньше шума!" – гласила самая большая из надписей. Дебрен начинал свою карьеру в Телепортганзе с практики в роте охраны и из рапортов тамошнего разведывательного пункта знал, что этот транспарант сперли из украденного в ближайшем бору дровяного склада, а тащили его напуганные возможностью увольнения подмастерья лесника. Телепортодром постоянно разрастался, а из‑за пронзительных звуковых эффектов, сопровождающих трансферы, поголовье зверья в еще не вырубленных лесах опасно уменьшалось.
"Требуем молока, а не сыворотки!" – писали фермеры. "Не пугайте коров и кур – а то у них молоко скиснет. У коров то есть". "Магический трансфер – гибель сельского хозяйства". "Хотите жить – перестаньте выть". "Перепахать телепортодром!" "Верленская деревня умирает – спасите ее!" "Долой дотационное маримальское продовольствие!" "Тебе нравится потреблять чароактивные, облученные магией яйца?" И наконец: "Герсельбрюкер, дай жить крестьянину!", к чему иногда в приливе огорчения добавляли: "Не то получишь пинка под зад".
Представители могущественного цеха возчиков размахивали богатыми символикой сломанными колесами и полотном для укрытия телег, растянутым между шестами из тележных дышл. Требовали не трансферовать вообще, а если уж трансферовать, то низко и медленно, не сбивать цены, не распространять ложной антивозчиковой рекламы, не плодить возниц‑пьянчуг, уважать божеские законы и помнить, что ангелы на небеси – то же, что и птицы, и также, как птицы, боятся гула, производимого трансфертной "кишкой". Грозили кострами и взывали к Инквизиции. Пророчили падение междугородного и прочего сообщения, голод, хаос и конец свободного мира.
"Маримальская болезнь прилетела веретеном" – сообщали фрицфурдские проститутки, огорченные тем, что портодром перехватывает самых богатых путешественников, которые некогда останавливались в городе на двух‑трехдневный отдых, а теперь, если у них вообще было время и желание грешить при пересадке с одного веретена на другое, оставляют свои талеры и дукаты чуть ли не исключительно в телепортодромном доме утех. "Любовь в магическом поле грешна и нездорова", "Грешите в городе, как Бог велел".
Протестовали также купцы, сепаратисты, усматривающие в функционировании портодрома угрозу суверенности княжества и всего Вердена, сторонники интеграции Биплана, которые, наоборот, сокрушались по поводу фатального влияния трансферов на процесс взаимного познавания, устранения психологических барьеров и – как результат – объединения махрусианских народов. Ну и разумеется, святоши.
– Дебрен, – Пекмут повысил голос, заглушаемый гомоном, – я понимаю, что тебе скучно ждать, – он перешел на крик, потому что гомон перешел в гул, – минуты тишины! Но изволь не пользоваться магией! В моем каби…
Остальное понять не удалось. Веретено было большое и трансферировало из Драклена, а значит, тормозило долго и тяжело и садилось на полосе "север – юг". Каменистый, лесистый и холодный Дракленский полуостров был довольно беден и слабо заселен, туда легко можно было добраться морем, а дракленцы здорово досаждали североверленским княжествам, пытаясь улучшить жизнь грабежами и дебошами. По этим причинам трансферы в том направлении были явлением редким и не очень массовым. Потому‑то здание управления и стояло посреди южного края телепортодрома. Вероятность того, что массивное веретено, проскочив всю трехмильную полосу и пробив сети, заберется так далеко, была минимальной, и мастера магии могли спокойно работать в своих тихих кабинетах со стеклянными окнами размером с городские ворота.
Дебрен взглядом извинился за бестактность. Он все еще не мог привыкнуть к работе в здании, в котором за каждой дверью, не исключая и тех, что вели в пристроенное к зданию отхожее место, работал какой‑нибудь чародей. Даже туалетная уборщица чаще размахивала волшебной палочкой, чем тряпкой, проталкивая чарами через трубы то, что высший и средний персонал удалял в невероятно роскошных условиях, то есть не выходя во двор. Низший персонал, разумеется, бегал в кусты.
Выходя из "кишки" в реальное пространство, дракленское веретено стрельнуло молнией длиною в милю, промелькнуло над южной башней и с зубодробительным гулом начало тормозить, двигаясь над полосой по гиперболе. Полоса была целиком покрыта листовым железом, на нее ушло больше металла, чем потребовалось бы нескольким броневым армиям, но зато она была самой большой и самой тяжелой не только во Фрицфурде, но и вообще в мире. Именно отсюда обслуживались линии на Зулю, а толпы богатых паломников требовали особого к себе отношения. В остальных направлениях люди летали – потому что вынуждены были, – чтобы заниматься политикой, шпионажем, торговлей или информационной деятельностью. Таких было немного, они не перегружали веретен, а убогость удобств и элемент риска не вызывали недовольства. Зарабатывание больших денег, как правило, занятие муторное – хоть и не столь мучительное, как зарабатывание малых, – и не совсем безопасное. Другое дело, если есть желание большие деньги тратить.
Металл полосы передал силу торможения металлу веретена и значительно облегчил задачу коллектива телекинетиков южной башни. Но коллектив здесь был малочисленный и – как обычно на третьеразрядном направлении – не очень компетентный. В результате приземление получилось скверным, и Пекмут фонт Герсельбрюкер впервые за свою руководящую карьеру наблюдал за посадкой веретена, не вставая с кресла и не подходя к окну во фронтальной стене. Трансфер из Драклена не только пролетел по всей длине слабо или неумело питаемой магией полосы, не только врезался в растянутые на ее конце аварийные сети, но и пробил их, вспахал снег и землю к югу от здания управления и в конце концов замер меж досок разбитой ограды. Дебрен, даже не обостряя зрения чарами, заметил какую‑то фигуру в лисьей шубе, мчащуюся к месту происшествия со стороны толпы горлопанов. Демонстранты не присоединились. Снега намело у ограды на три стопы, сама ограда успела ударить пришельца слабой молнией, но главное – неприятности, выпавшие на долю персонала портодрома, не задевали интересов пикетчиков.
– Выгоню! – рявкнул Пекмут фонт Герсельбрюкер, треснув кулаком по крышке секретера. – Намертво ослиные уши к башке приколдую! Дурни! Неучи! Свинские псы! Ты видел, Дебрен? Сквозь две сети пролетело! Пятнадцатистоповец, мать их так! Курсант бы его на половине полосы, сунув палец в зад, остановил, а эти тупицы забор раздолбали! Махрусе милосердный, и куда мир катится?!
Было бы тихо, если б не звон бочковоза, мчащегося во весь опор к дымящимся останкам веретена. Дебрен мог позволить себе многозначительно кашлянуть.
– Что? – буркнул телепортовик. Борода его, возможно, от злости, но скорее всего от рассеявшейся и обратившейся в электричество магии распушилась и встала дыбом.
– Там бежит какой‑то прекрасно одетый бездельник, – указал пальцем Дебрен. Указание пальцем считалось в кругах чернокнижников малокультурным, ибо для этого применялись световые точки, генерируемые на интересующем объекте, окне или просто в пространстве между наблюдателем и наблюдаемым, но Дебрен хотел доказать, что действительно способен быстро обучиться. Никакой магии в кабинете? Извольте.
– Ну и что с того?
– А то, что у него в руке, по‑моему, не тросточка. Скорее факел.
– Может, какой‑нибудь добрый махрусианин хочет осветить дорогу спасателям? – продемонстрировал управленческий оптимизм Пекмут. Хотя это могла быть и шутка. Уверенности у Дебрена не было. Он был маленькой и малозначительной шестеренкой в сложной машине телепортодрома и великого Пекмута фонт Герсельбрюкера в основном видел издалека.
– Добрые махрусиане, проявляющие самоотверженность ради ближних своих, не ходят в лисьих шубах. Не дам голову на отсечение, но этот факел может быть закрепителем памяти.
– Что?
На сей раз Дебрен искренне пожалел, что так слабо знает начальника телепортодрома. Объяснять чародею то, что чародей знает и сам, – значит вызвать опасную для объясняющего вспышку. Ну что ж, кто не рискует, тот не взбирается по карьерной лестнице.
– Маримальцы выпустили на рынок факелы под названием "Блеск‑фиксатор". Его зажигают, как лучину, и считают до десяти, глядя на объект, который хотят запомнить. Затем происходит вспышка. Картина запоминается.
– Прекрасное изобретение, – хмыкнул в бороду старый чародей. – Сразу видно – маримальское. И зачем же оно нужно? Для лечения склероза? Уже сто лет назад известный совройский ученый Лежнев доказал, что склероз неизлечим. Правда, его записи пропали, так как он их куда‑то убрал, а куда – забыл, но в самом выводе никто не усомнился.
– "Блеск‑фиксатор" обеспечивает смотрящему кодирование на сетчатке глаза каждой детали изображения. Если потом это закодированное изображение хороший рисовальщик расшифрует с помощью медиума и нанесет на бумагу, то можно будет рассмотреть все, даже муравья в траве, хоть смотревший его вроде бы и' вообще не видел. Это называется сетчаточным снимком или окографией. Теперь информаторы из лучших хроник без ассистента‑вспышкодела уже никуда не ходят. Хроники, иллюстрированные реалистичной графикой, стали очень модными.
– Что? – Пекмут вскочил с кресла. – Информаторы?! Ясный перец! Только не это! Эти трупоеды обделают нас в своих продажных газетенках! Да еще и окографию развалившегося веретена добавят! – Ударом кулака он включил большой хрустальный шар, стоящий на секретере. Шар был поляризован, поэтому Дебрен со своего места по другую сторону секретера не видел, на кого кричит телепортовик. – Шевелите задницами и поймайте того паршивца, который у ограды по сугробам скачет! Ну!! Делайте что хотите! Что? Пикет? Не морочьте мне голову всякими голодранцами! Из пожарной помпы их, холера! И хватайте рыжего лиса, чертова пергаментомарателя! Иначе – с работы выкину!
Охранники вместе с тем, кто обслуживал второй шар, немедля приступили к делу, поэтому Пекмут из‑за отсутствия собеседника выключил свой. За окном были видны рыжая фигура, продирающаяся сквозь сугробы, и выбегающие из сторожевого помещения фигурки охранников далеко позади нее. Все шло к тому, что информатор не только успеет добежать до развалившегося веретена и выбирающихся из него пассажиров, но и спокойно досчитает до десяти и сверкнет закрепителем.
– Давай палочку, – буркнул Герсельбрюкер. – Нет, погоди… Палочка так далеко не достанет. Там над камином висит самострел. Давай его сюда, Дебрен. А, холера! Куда я болты положил?
– Не очень удачная мысль. – Дебрен встал, но за самострелом не побежал. – Хроники в наши времена – сила. Некоторые говорят, что это шестая власть. После законодательной, исполнительной, судебной, церковной и божьей. Стрельба в информатора может сильнейшим образом навредить фирме. Особенно если мы промахнемся.
Пекмут пару раз рванул бороду, выругался, плюнул до самого камина, поддержав струю слюны магией. И сел.
– Налей пива, – буркнул он, указывая на бочонок с краном, стоящий на подпорках у окна. – Себе тоже.
Он оказал честь Дебрену, чокнувшись с ним кубком. Пиво оказалось холодное, хотя в комнате было почти жарко, несмотря на огромные окна и каменные стены. Ну что ж, чары.
– Это мне в тебе нравится. – Телепортовик смахнул пену с носа. – Ты видишь различные аспекты проблемы и умеешь выбирать меньшее зло.
– Я магун, – напомнил Дебрен.
– Да‑да… Старомодный мудрец‑универсал, гордящийся тем, что знает обо всем понемногу, а фактически не знающий ничего.
– К сожалению, – Дебрен грустно усмехнулся, – уже не старомодный. Времена гениальных специалистов по черной, белой, медицинской, алхимической и любой другой магии – далекое прошлое. Даже среди магунов. Хотелось бы сказать: особенно среди магунов. Потому что, по мужицкому разумению, именно магун, топтатель дорожек, должен быть ориентирован на специализацию. И продираться сквозь дебри незнания, не глядя по сторонам, не интересуясь, что делают другие разведчики темного леса, именуемого магией. Вы же, чародеи‑практики, придерживаетесь метода "собственной тропинки".
– Потому что знаний все больше, а мозги у людей не выросли с древних времени. Сегодня, чтобы что‑то делать хорошо, надо сосредоточиться на одном направлении.
– Верно, – согласился Дебрен. – Не поймите меня неверно, господин Герсельбрюкер. Я же сказал – я не древний универсал. И никого не уговариваю быть таковым. Сегодня магун, если он хочет хорошо жить, должен избрать себе специализацию. Как чародей. Все труднее придумывать новые заклинания в нескольких далеких областях. Талантливый и обожающий изнурительную и дикую работу человек выбирает в Академии направление под коварным названием "Общая познавательная специализация". В мои студенческие времена туда направляли самых плохих по результатам курсантов, с низким КП и тощим кошельком, лентяев, внебрачных детей бедного дворянства, чудаков, малоразвитых провинциалов, и если добровольцев недоставало, то девушек. Сегодня вообще берут наобум. Потому что человек намается, голову знаниями набьет, а потом приличной работы найти не может.
– Маг, что побыл в ОПСе, не годится вовсе, – похвалился знанием пословиц Пекмут. – Так говорят. А ты какое отделение оканчивал?
– ОПС.
Телепортовик помолчал, с кислым видом посматривая в окно. Кажется, он сожалел о неосмотрительно заданном вопросе. Дебрен почувствовал беспокойство. Фонт Герсельбрюкер был столь же тонок, как черенок бердыша, и только в одном случае его могло бы огорчить подозрение, что он доставит кому‑то неприятность. А именно: если бы он свалился в колодец, а тот человек как раз проходил рядом с веревкой в руках.
– Далекоидущая скромность обращает достоинства в недостатки, – наконец отметил телепортовик. – Если все опэ‑эсники так себя рекламируют, то неудивительно, что работодатели смотрят на вас косо. Я знаю, что многие неудачники выбрали то же самое направление, и знаю, что вы оказываете услуги "вразнос", однако и оборотней, именующих себя странствующими магунами, наплодилось сверх меры. Но это первородный грех вашей профессии, Дебрен, а не вина отрицательного отбора. Ибо что делает чароходец? Он в обыденном понимании не делает ничего. И в том проблема. Простой кмет, да и рыцарь, а порой и князь не понимают, что если у них хлеб на поле гниет и приходит магун, сканирует, анализирует, а потом объясняет, почему гниет, то это часть тяжкой, трудной и взвешенной работы. Дурной работник записывает сам или просит приходского священника записать, кого ему магун посоветует нанять, чтобы снять наговор, а потом бросает магуну три гроша и ворчит, что это очень дорого. В голове темных, хоть, бывает, коронованных особ не мелькнет мысль, что, нанимая узкоспециализированных чародеев, они заплатили бы каждому вдесятеро больше и должны были бы пропустить через свое поле с дюжину таких спецов, прежде чем напали бы на настоящего специалиста, и чары управились бы с гниением. Потому обычно заклинание получается, а хлеб по‑прежнему гниет.
– Вижу, – усмехнулся себе под нос Дебрен, – вы прекрасно ориентируетесь в специфике нашей профессии.
– Бывшей профессии, – поправил Герсельбрюкер, – потому что теперь, парень, ты ухватил Господа Бога за палец. Год попрактикуешься и станешь полноправным мастером Телепортганзы. А ТПГ не только высоко летает. Она, Дебрен, высоко поднимает своих людей. Ты уже не очень молод, но ручаюсь, прежде чем начнешь седеть, заработаешь у нас столько, что хватит на каменный дом в городе, причем ближе к рынку, нежели к городским валам, и на хозяйство в деревне, и на плату за обучение в самых лучших школах для потомков, даже если ты настругаешь их, как кролик. Мы здесь мастерам платим не серебром, чтобы они искривление позвоночника заработали. Золото будешь жене носить регулярно, каждую первую субботу месяца. Фирма гарантирует стабильность и светозарные перспективы… Ха! – вдруг указал он пальцем на окно. – Я же говорил, что эта маримальская игрушка ничего не стоит! Ты видел? Кресал, кресал, да так и не успел зажечь свой дурной факел! Ну, наши его уже взяли. Ты правильно посоветовал оставить самострел в покое.
Стоящий на секретере хрустальный шар неожиданно осветился.
– Поймали пеленг, – проговорил слегка гнусавый голос. Дебрен узнал Юхамма Клейхунса, первого заместителя телепортовика. – Дело скверно.
– Где? – буркнул Герсельбрюкер.
– Не через шар, – предостерегающе бросил голос. – Могут подслушать. Конкуренты не спят. Прийти к тебе или?..
– Я приду. – Телепортовик погасил шар, встал, заткнул за пояс искусно украшенную, инкрустированную жемчугом и бриллиантами волшебную палочку. – Пошли, Дебрен. Для тебя есть очень интересное предложение.
Дебрен повернулся к дверям, но Пекмут, хлопнув в ладоши, запустил секретный проход за остекленным шкафом с книгами. За панелью был узкий коридорчик, освещенный свечами. Они пошли гуськом, беззвучно ступая по толстой красной дорожке. Время от времени проходили мимо прикрытых крышечками глазков, немного удивлявших Дебрена своей примитивностью, пока он не вспомнил, кто был объектом наблюдения. В слежке за чародеями все еще наиболее эффективными были малосовременные, совершенно немагические методы.
– Ты на полпути, – начал Герсельбрюкер.
– Уже? – удивился магун. – Я думал, мы идем в навигаторскую.
– Ты на полпути к достижению титула "мастер Телепортганзы". Даже если потом ты поглупеешь и решишь уйти, у тебя останется наш патент, а это лучшее рекомендательное письмо, о каком может мечтать чароходец. Только работа при королевском дворе или участие в программном совете "Волшебной палочки" ставят мага выше. Никто уже не предложит тебе гонорар, исчисляемый грошами. Потому что в соответствии с законом ты сможешь дать такому наглому хаму по роже. Простому мужику – кулаком в глаз, тому, кто имеет собственный герб – влепить пощечину, коронованной особе сможешь плюнуть слюной в количестве восьми сотых кварты на расстоянии в две анвашские стопы от ноги либо трона, а если он едет на коне либо его несут в лектике, то на копыто коня или ногу носильщика. Только не выше колена. И у тебя за это волос с головы не упадет.
– Знаю.
– И наверняка знаешь также, что номинация предваряется безукоризненной защитой магической диссертации. На идеальном верленском.
– Кажется, я значительно преуспел в верленском, – похвалился Дебрен. – Мы разговариваем на староречи, потому что…
– Я знаю почему. Послушай, парень. Ты родился на Западе, к тому же очень дальнем, с верленской точки зрения. Наши войска никогда не осаждали твоей Думайки, так что не имели случая осквернить и оплодотворить благородным семенем северной расы ни одной твоей прабабки. Если б ты родился в Доморье, Лонске или восточной Лелонии, другое дело. Члены комиссии смотрели бы на тебя гораздо благосклоннее. Глаза у тебя светлые, волосы тоже скорее светло‑русые, чем черные или каштановые. Типичный представитель расы северян из западных районов, свой парень. Я знаю, что это глупо, но здесь, в Верленской Империи, такие моменты учитываются. И боюсь, если кому‑либо из коллег не понравится твой акцент, то он возьмет карту, проверит, где находится твоя Думайка, и станет придираться. Таким вопросом тебя припечет, что забудешь, как колдовать надобно. Я знаю, что ты никогда адептов не экзаменовал, и у тебя могут быть в этой материи сомнения, поэтому сейчас я с печалью в сердце их рассеиваю. Нет такого гениального жака, который бы экзаменатора облапошил. Провалить можно любого.
– Знаю.
– Ну и хорошо, что знаешь. Тем лучше поймешь значимость моего предложения. Ты отдаешь себе отчет в том, что, находясь на полпути к началу лучезарной карьеры, можешь её никогда не начать, так что наверняка подскочишь от радости.
– Попробую сдержаться, – пообещал Дебрен. Коридор кончился. Пекмут отворил окованную железом дверь, отвел портьеру и вошел в затемненную галерейку. На ее противоположном конце, опершись о дубовые перила, стоял плотный сорокалетний мужчина в синем кафтане с одинокой звездой, вышитой на груди, в розовых рейтузах и башмаках от двух разных, хотя, на первый взгляд, и одинаковых пар. Юхамм Клеихунс, повсеместно слывший гением и мозгом телепортодрома, был типичным ученым из анекдотов, и способность подобрать нормальную одежду решительно превышала его возможности.
– Пожалуй, я знаю, как отправить человека на Луну – сказал он удивленно скорее самому себе, нежели приближающемуся телепортовику. – Господи Боже.
– Не сейчас, – проворчал Пекмут. – Где это?
– Где? – Клейхунс заморгал. – Ты имеешь в виду… тебе нужны точные координаты или только?..
– Лучше с точностью до локтя. – Палец начальника портодрома обвиняюще направился вниз, к большому навигаторскому залу, где стояли столы, сновали люди, висели карты. – И не говори мне, как это сложно и трудоемко. Что‑то не видно, чтобы здешние ленивцы взопрели от перегрузки. О, вон тот, к примеру, что около колонны. Жует фрицфурдер с горчицей вместо того, чтобы пеленговать. А тот тощий листает не атлас, а какую‑то бульварную газетенку. Возможно, даже с голыми бабами. Либо результатами рыцарских турниров.
– Мы только что закончили.
– Юхамм, парень, это самый скверный день в истории Телепортганзы. У нас финансовые затруднения, нас жмут конторы и банки, анваши трубят о новой ширококорпусной модели веретена, в которую какие‑то засранцы ухитрились, кажется, коня запихать, а тут еще эта история! Причем в декабре, перед самыми праздниками! Знаешь, как это может нас по карману ударить? Вы должны трудиться до седьмого пота!
– Но, Пекмут, на таком оборудовании…
– Не хочу слышать ни слова об устаревшем оборудований. Хочу услышать координаты. Точные. – Герсельбрюкер перестал бросать угрюмые взгляды вниз, на две дюжины кружащих между картами и хрустальными шарами чародеев, отвернулся и ткнул Клейхунса в середину звезды. – Потому что если не услышу, то прекращу тебя спонсировать, и ты будешь гробить на твой кретинский проект уже собственные деньги. Надо же! "Исследование природы падения яблок с дерева!" – фыркнул он. – Неужто неглупый в общем‑то человек мог напасть на столь идиотскую мысль! Яблоко падает, ибо это в природе вещей, вот и все!
– Ты этого не сделаешь… – Клейхунс побледнел. – Я… я только что купил сад. Нанял садовника, заказал измерительные приборы, начали поступать задатки…
– Чихать я на все это хотел. Меня интересуют три числа. Географическая долгота, широта. И высота над уровнем моря. Если я сейчас же этого не услышу…
– Ну хорошо, Пекмут, хорошо! Я сейчас. – Юхамм Клейхунс перегнулся через перила, принялся размахивать руками, чтобы привлечь к себе внимание тех, что внизу. – Эй, господа мэтры! Послушайте! У господина фонт Герсельбрюкера есть для вас новое задание. Ему срочно необходимы координаты Луны на данный момент.
Пекмут весь пошел красными пятнами, но не убил своего заместителя. А лишь припер его к стене, причем не магией, а рукой.
– Юхамм, чума тебя побери, спустись ты наконец на землю, – прошипел он сквозь зубы. – Рассеянность ученого – рассеянностью ученого, но у всего есть свои пределы. До тебя действительно не дошло, что случилось? Наше хреново веретено выскочило из хреновой "кишки" и врезалось где‑то в хренову землю. Если вы немедленно не установите, где это произошло…
– Разве я не сказал? – удивился Клейхунс. – "Кишка" лопнула неподалеку от релейной станции на Чернухе.
– Что? Где?
– Гора Чернуха в Лонске. Точнее, в Бельницком княжестве, а еще точнее – у самой границы этого княжества с Морваком. С точностью до мили на полпути из Жбикова во Фрицфурд.
– Ты уверен? – Телепортовик отпустил своего ведущего эксперта.
– Конечно, уверен. Релейные станции всегда устраивают на полпути, потому что из энергетического баланса прямо следует…
– Юхамм, я не твой подмастерье или другой курсант, – засопел Пекмут. – Представь себе, я знаю, как действует этот чертов трансфер. Я спрашиваю, ты точно уверен относительно места катастрофы?
– А… прости. Да, уверен. Мы дважды проанализировали все данные. А потом сравнили с записью черного ящика. Совпадает тютелька в тютельку.
– Запись уже получена? – успокоился Герсельбрюкер. – Ха! Значит, все не так уж плохо!
Клейхунс неуверенно почесал за ухом.
– Ограничимся тем, что записи прочтены, – кашлянул он. Пекмут нахмурился. Взмахом руки пригласил их следовать за собой. Они спустились с галереи, свернули в боковой коридор. Дальше была маленькая комната с двойными дверьми, очень тяжелыми, обшитыми свинцом. По широкой каменной лестнице спустились на два этажа под землю. Здесь пахло дымом, так как для освещения пользовались примитивнейшими, ничем не облагороженными лучинами. Несмотря на огромные камни, из которых были сложены стены, и вторую пару освинцованных дверей, инструкция требовала особой внимательности. Облагораживатели, даже натуральные, изготовляли при непосредственном либо хотя бы опосредованном участии магии. А она создавала бы помехи при прочтении записей черных ящиков.
– Оставьте палочки и все, что у вас есть, вон в том сундуке, – сказал Клейхунс. – Прости за бестактность, Пекмут, но как поживает твой геморрой? Надеюсь, ты не подлечивался за последние двенадцать клепсидр с помощью?..
– Нет, – кратко бросил телепортовик, укладывая палочку рядом с несколькими другими. В сундуке, экранированном золотом высокой пробы, лежали также амулеты, талисманы, чья‑то искусственная челюсть, стеклянный глаз, а также несколько других предметов, застенчиво обернутых полотном. Все сильно излучало магию.
– А… с противоположной стороны? Кажется, жена уговорила тебя…
– Тоже нет. Подумай, прежде чем что‑нибудь сказать, Юхамм. Моей старухе шестьдесят лет, и как она выглядит, ты отлично знаешь. Ни один афродизиак, даже магический, ей не поможет.
– Ну да. Прости, Пекмут. Я просто не хотел смущать тебя, спрашивая о… хм‑м… посещении нашего… хм‑м…
– Дома утех? А почему я должен смущаться? Ведь я хожу туда к бабам, а не к овцам. К тому же бордель у нас на высоком уровне. На таком высоком, что меня даже обидел твой вопрос. Для того, чтобы обниматься с нашими девочками, не нужны никакие чародейские афродизиаки даже таким, как я, мужам в возрасте. Спроси Дебрена, потому что ты, прости за бестактность, брезгуешь юбками.
– Женщины и дети только отвлекают творческую личность, – пожал плечами Клейхунс. – Всем известно, что мэтр Дебрен также не посещает наш бордель, хотя ему полагается солидная скидка.
– Что? – Герсельбрюкер бросил на Дебрена подозрительный взгляд. – Это правда?
– Изучение верленского поглощает массу времени, – ответил с каменным выражением лица магун.
– Ну так тебе тем более следует пользоваться фирменными льготами. Женщины чрезвычайно болтливы, ты получил бы гарантированный поток слов на верленском днем и большую часть ночи. Атак как обычно они, не прекращая, болтают одно и то же, то это даже лучше. Повторение – мать учения.
– При моих заработках, – чароходец безрадостно улыбнулся, – у меня нет шансов обеспечить себе круглосуточное обучение. Даже со скидками.
– Ну так женись. – Герсельбрюкер приложил ладонь к хрустальной пластине магического швейцара. – Ха‑ха, я пошутил. Дорогая куртизанка обходится дешевле дешевой жены. Мне об этом кое‑что известно, черт побери!
Магический швейцар проверил ауру человека и разблокировал замок. Это потребовало некоторого времени. Устройство не нарушало конфигурации полей, так как действовало пассивно и на исключительно неэкономичной частоте, отвергнутой еще во времена шаманства. Да и колдовало оно в темпе малорасторопного курсанта первого года обучения.
За дверями была небольшая обитая черным бархатом комната с установленными вдоль стен лежанками. Их было шестнадцать – по паре на каждое обслуживаемое портодромом направление. Однако заняты были не все. Северо‑западный сектор был отгорожен шнуром, протянутым между шестами, а лежанки покрывал толстый слой пыли. Это был результат санкций, наложенных на Великое княжество Жмутавиля, и следствие солидарности с орденом колесоносцев, втихую воюющим с княжеством и не менее втихую поддерживаемым Верленом. Правда, та же трасса вела к орденским территориям, но из‑за упорного нежелания великого магистра урегулировать оплату прекратили заодно и трансфер в Маригат, столицу монашеского орденского государства. Северным направлением занимался один медиум, старичок, который явно прикорнул, что, возможно, объясняло случай с веретеном из Драклена. На восточной линии, на Эйлефф в Маримале и Тамбурк, столицу Анваша, тоже работал только один человек, что, в свою очередь, было следствием острой конкуренции на восточно‑випланском ранке трансферов. Телепортодром во Фрицфурде, хоть и был вписан в "Книгу Гуписса" как самый большой на Западе, а значит, и во всем мире, единственным все же не был. Некоторые лежанки просто пустовали. Это касалось в основном промежуточных направлений. Посередине комнаты, из‑за цвета, слабого освещения и малой площади, именуемой Черным Сундуком, стоял большой стол. Из центра стола вырастал покрытый золотом и медью столб, пронизывающий потолок и прикрытый сверху башней. Он возвышался над землей на двадцать саженей. Стол был не цельнозолотым, а стальным и полым, хотя дешевле было бы отлить его в виде сплошного слитка, если не из золота, то хотя бы из серебра. Внутри по обе стороны экранированной трубы бежали самые толстые чароводы, какие когда‑либо видел Дебрен. Часть из них вывели на столешницу, хотя эти‑то как раз были тоньше бооталийской лапши, называемой "мафьярони". Этого было достаточно. Чароводы не несли мощностей, питающих веретенопроводы, а лишь передавали сигналы: часть – на серебряное зеркало, излучающее энергию к лежанкам медиумов, часть к различным измерительным системам, а двенадцать – к гусиным перьям. Шесть обученных магов обеими руками самостоятельно записывали передаваемые параметры трансфера и сообщения веретённых.
– Можно идти пиво пить, – решил Герсельбрюкер. – Остается западная секция. Поглядим, что у нас здесь есть.
Записи велись на пергаменте. Телепортганза не привыкла экономить на оборудовании. Пекмут долго рассматривал зигзаги кривых, и по лицу его было видно, что понимает он все меньше и меньше.
– Ты что‑нибудь можешь об этом сказать, Юхамм? Я, например, ничего.
– Здесь видна отрицательная величина, – указал пальцем Клейхунс. – На высоте Старохуцка в Лелонии.
– Сам вижу. Но это бессмысленно. На восходящей кривой не должно быть никаких минусов. Веретено мчится вверх, заглатывает мощь, как ландскнехт пиво. Почему бы?..
– Возможно, что‑то испортилось.
– В наших трансферах ничего не портится. И минусов не бывает.
Дебрен кашлянул.
– Взгляните на акустическую запись, мэтр, – подсунул он Герсельбрюкеру другой лист.
– "О курва запятая Махрусе, – прочитал Пекмут. – Что‑то не ладится. Восклицательный знак. Задница. Восклицательный знак. У нас минус. Очень большой восклицательный знак". Хм‑м‑м. Что значит "задница"?
– Так неформально называют хвостовых веретенных, – пояснил Клейхунс.
– Что?! На моих линиях?! Такая мерзость носится от носа к корме веретена, забитого пассажирами?! Я даже боюсь спросить, какие же пакости возвращаются с кормы на нос!
– Спокойно, мэтр Пекмут, – проговорил Дебрен. – Пространство в "кишке" внереально, а веретено мчится быстрее звука. Если верить вычислениям, то быстрее на величину, равную скорости лошади. Голосовое общение невозможно. Это запись переговоров веретенных, а они – телепаты.
– А если между пассажирами найдется кто‑нибудь, способный читать мысли?
– Веретенные мыслят шифрами, – поддержал Дебрена Клейхунс. – А на телепортодромах охрана проверяет пассажиров, и если выявит телепата, то его вежливо предупредят, чтобы он третье ухо держал на привязи. Если держать не умеет, ему на голову надевают экранированный шлем. А если говорит, что умеет, а потом пытается подслушивать, то платит штраф и может по уху получить. По обычному, которое из головы растет
Телепортовик уже не слушал. Бормоча что‑то себе под нос он проверял спаянные оловом соединения, брал в руку самопишущие перья и удостоверялся в том, что они не потеряли своих свойств.
– Может, медиум? – подозрительно глянул он на погруженных в транс сотрудников. – Дебрен, у тебя нос получше. Нюхни‑ка тех двух, посмотри, не упились ли?
– Медиумов мы проверяли, – заверил Клейхунс. – Когда начались неприятности, мы тут же добавили к этим двум еще троих. Помочь они не помогли, но по крайней мере проверили западную систему. Все в порядке. Просто с релейной станции пришло сообщение об отрицательном скачке мощности. Вот здесь, видишь? – Он постучал пальцем по кривой. – Мощность упала, веретено затормозило, "кишка" ослабла, ну и – хлоп!
– Это‑то и я знаю. Ты лучше скажи, откуда взялся сигнал. Юхамм Клейхунс долго размышлял, морща лоб. Потом ответил. С достойной гениального ученого точностью:
– Понятия не имею.
– Но скорее всего не извне? – уточнил Пекмут. – И это был сигнал, а не, скажем, стрела какого‑нибудь лелонца, который метил из лука в уток, а угодил в "кишку"?
– В четырех милях над землей? Не шути. Даже если бы внепространственный коридор, то бишь "кишка", на мгновение весь вышел в реальность, а не только пустил вспышку из тех, что вычерчивают его следы в небе, то на такую высоту ни один снаряд не долетит. Даже из катапульты, поддерживаемый магией. Да еще и попасть, да оболочку пробить, да в энергетическом поле не сгореть… Нет, Пекмут. Сбить летящее веретено – это тебе не хиханьки да хаханьки, а на таких высотах – уж и вовсе… Что‑то должно было на релейной станции случиться. Похоже, это наши сами…
– Связи нет? – формальности ради спросил Дебрен.
– Это пятьсот миль с гаком, – вздохнул Клейхунс. – Хороший телепатограф действует на двести, и то при идеальной погоде. Нормально, если что‑то срочное, сигналы через веретено идут. При околозвуковой скорости веретено почти восемь бусинок находится в зоне телепатографа станции.
– А если что‑то случится? Скажем, станционного телепата вдохновение покинет? Или у них там дрова намокнут, и энергию неоткуда будет взять?
– Есть аварийная система. Чертовски современная, только не очень скорая. К перу‑самописцу приложена бумага‑самосвертка длиной в полстопы. Если с трансфером что‑то очень скверное происходит, то механизм, едва размещающийся в восьми сундуках, запускает перо. Через бусинку запись готова, бумага сворачивается, и носитель может ее забрать во Фрицфурд. Только помни, Дебрен: об этом – молчок. У анвашей этого еще нет.
– А что за носитель?
– Голубь.
Дебрен несколько мгновений подсчитывал по памяти.
– Семь клепсидр беспосадочного полета для сильной птицы, – буркнул он наконец. – При хорошей погоде и без сокольничих на пути.
– Больше, – вздохнул Герсельбрюкер. – Коридор воздушной связи идет по ломаной. Не везде удалось определить свободные от охоты зоны, землевладельцы порой здорово "пролетные" дерут. Да на этой трассе еще вдобавок и гор до черта, полно хищных птиц. Если к утру долетит – считай, повезло.
– Слишком долго, – тихо сказал Дебрен. – Летом‑то еще можно с горем пополам ждать. Но сейчас зима. Выжившие наверняка ранены. И если даже целы, то не знают, где находятся, где искать помощи. Мне немного знакомо Бельницкое княжество. Сама Бельница лежит в котловине, и поселений там немало, но вокруг одни горы и леса. Зимой снега по пояс, и помощи ждать ниоткуда. Нет, тянуть нельзя.
– Нельзя, – согласился телепортовик. – Конкуренты не спят. И военные разведки тоже.
– Я имел в виду поспешность ради спасения людей, – немного обиженно глянул на него Дебрен.
– Я тоже. А поскольку я рационалист и все человечество спасать не привык и не намерен, то начну скромно. С наших.
– Пассажиров? – уточнил магун.
– Не будь ребенком, Дебрен. Веретено рухнуло с высоты четырех миль. На скалы и горный лес, наверняка сосновый. Характер леса очень существенен. Ведь сосну не случайно срубают на палицы и палисады, потому что эти предметы на острия похожи. И ей свойственно расти отдельно стоящим стволом, притом почти строго вертикально. Я рад, что мне не придется видеть людей, свалившихся с неба на такие иглы.
– К счастью, мертвых, – утешил собравшихся Клейхунс. – Из предварительных экспериментов с яблоками я знаю, что чем длиннее путь падения, тем быстрее летит падающее тело. А при скорости сто миль в клепсидру любое живое существо неизбежно погибает. Поэтому большая птица, скажем, орел, не летает быстрее маленьких, хотя теоретически, как превышающий их размером порой в несколько десятков раз, мог бы. Но орел умен и знает, что при сотне миль в клепсидру воздух, попадающий в клюв, разорвал бы его в клочья как пузырь, который надувают изо всех сил.
– Пассажиры наверняка уже трупы, – подытожил Герсельбрюкер. – Им мы не поможем. Зато нашим людям можем помочь.
– Думаете, с релейной станцией тоже случилось что‑то скверное? – нахмурился Дебрен.
– И это не исключено. Но не в том дело. Я имею в виду фирму. Знаешь, что будет, Дебрен, если разойдется весть, что мы потеряли людей в четырех милях над землей? Что в полете у них легкие разорвало, разнесло покойников на лоскуты, как лягушек, которых озорники через соломинку надувают, а потом трупы на сосны накололо или о скалы разбило? Телепортганза понесет колоссальные убытки, возможно, даже обанкротится. Сотни высококвалифицированных чародеев лишатся работы. И другой не найдут, потому что каждый по отдельности мало что значит, как отдельная зубчатка у башенных часов. Полетит в тартарары их карьера. Семьи впадут в нужду. Дочери пойдут на панель, а сыновья, если посчастливится, сделаются ночными сторожами. Отчаяние и разруха. Мы не можем этого допустить.
– Я не изучу природы падения яблок, – добавил побледневший Клейхунс. – О Махрусе милосердный, какое горе, какое несчастье! Пекмут, придумай что‑нибудь!
– Слишком поздно, – неожиданно усмехнулся телепортовик. Усмешка была хитрая.
– Слишком поздно? Значит, всем нам придется пойти по миру с сумой?
– Поздно придумывать, – пожал плечами Герсельбрюкер. – Если бы я ждал, когда случится несчастье, и только потом принимался придумывать способ его предотвращения, то я был бы жопа, а не руководитель лучшего в мире телепортодрома. Ты думаешь, зачем я сюда Дебрена притащил?
– Ну… не знаю.
Дебрен тоже не знал. Но уже давно потерял надежду, что ему удастся долго пребывать в благом неведении.
– Если где‑то творится что‑то неладное и неизвестно, что именно, то кого умнее всего послать? – Пекмут хитро усмехнулся. – Кто лучше других продерется сквозь дебри неведения?
– Мэтр. – Дебрен посмотрел ему в глаза. – Это же пятьсот миль с гаком. Прежде чем я до места доберусь… Самой быстрой конной эстафете на это потребуется…
– Кто обучается настолько быстро, чтобы овладеть искусством управления веретеном? – Дебрен побледнел. – Кто знаком с трансферами в достаточной степени, чтобы не бормотать о самоубийственном прыжке из "кишки", а согласиться с мыслью, что это немного рискованный, необычный и не практиковавшийся до сих пор прием, чтобы быстро добраться до места?
– О Боже, – простонал Клейхунс.
– Не смотри на меня так, магун. Ты прекрасно знаешь, что я не собираюсь убить тебя таким коварным и изысканным способом. Не знаю, есть ли кто‑нибудь, кто любит тебя пуще жизни, но голову дам на отсечение, что даже этот некто не молился бы так страстно о целостности твоих костей, как буду молиться я. Потому что ты нужен мне живой и невредимый на той горе.
– Это безумие, – назвал вещи своими именами Дебрен.
– Это единственный способ опередить других.
– Не преувеличивайте, мэтр. Конкуренты, возможно, и не спят, но даже нам потребовались записи из черного ящика, чтобы узнать, что веретено вообще упало, не говоря уж о месте катастрофы. Чернуха – наверняка самая высокая в районе гора, потому что релейные станции ставят именно на таких. Сейчас зима, ни один здравомыслящий человек по горам не лазит. Ручаюсь, что до весны ни один туземец не найдет ни остова разбитого веретена, ни тел пассажиров.
– Да? – скривился Герсельбрюкер. – Это ужасно. Ты помнишь, как мы тебя принимали? Наш душист, а по совместительству мой советник по личным вопросам, предложил тебе проделать рутинное зондирование мозга. Ты ответил ему весьма невежливым контрпредложением и угрозами, не подумав о том, что вербовка людей в настоящее время требует высокоспециализированных методов. А что, если, к примеру, управлять работой "кишки" посадят непроверенного мага, а тот окажется извращенцем? Из тех, что любовью через зад занимаются, причем не обязательно с человеком? Не делай глупой мины, был такой случай. Я не имею права говорить, чем дело кончилось, но тебе скажу, что кончилось оно достаточно трагично. И не только для оператора. Так что давай придерживаться принципа: "Доверяй, но проверяй". При всем доверии, с каким я к тебе отношусь, я не мог воспрепятствовать охранной роте применить к тебе рутинные средства наблюдения.
– Куда вы клоните? – спросил Дебрен без особого дружелюбия.
– Чтобы не затягивать: мы о тебе знаем много. Например, что стоит тебе о чем‑нибудь поспорить, ты непременно проигрываешь. Ты вообще вполне мог бы служить антипредсказателем. Даже трудно поверить.
– Какие‑то глупости пле…
– Что, не заметил? Бывает и так. Но твое подсознание заметило.
– Вы копались в моем подсознании?! – Магун потемнел лицом. – Когда?
– Оперативных методов я тебе выдавать не намерен. Скажу только, что для деликатных эти зондирования были весьма эффективны.
– Копались в снах, – покачал головой Дебрен. – Чтоб тебя, Пекмут… Этого я от тебя не ожидал. Ни на грош этики, холера.
– Как говорят в Везирате: "Если гора не идет к Теммо, то Теммо идет к горе", и как говорят при дворе в Зуле: "Цель освящает средства". А я, парень, хочешь ты этого или нет, должен знать, кто на меня работает. Хотя бы для того, чтобы таких разговоров, как этот, без нужды не вести. Возможно, там люди ждут, Дебрен. А ты согласишься. Так что не будем терять времени. Скажи "да", и пошли дальше.
– Нет.
– Ну так пошли дальше, временно оставив в стороне неумный отказ. Наш душист в рапорте написал – ты уж не обижайся, я только цитирую, – что ты чувствительный, не способный тонущему отказать в бритве… или что‑то в этом роде. Ну, во всяком случае, он имел в виду, что если рядом окажется кто‑то, кого нужно спасать, то мэтр Дебрен тут же кинется ему на выручку. Особенно это касается женщин и детишек.
– Так можно сказать о каждом добром махрусианине, – угрюмо проворчал Дебрен.
– Сказать, конечно, можно. Хуже, если придется такого искать. Набегался бы человек, ох, набегался. И это счастье, потому что глупость вредна, если она слишком распространена. Ну, не об этом… Измывательство над трупами тебе тоже, наверное, претит?
– Зависит от… – буркнул магун. – Если, к примеру, случайно попался душист‑зондолюб…
– В веретене душиста не было, – прервал его телепортовик. – Его вели двое веретенных, единственные кормильцы многодетных семей. Они везли дюжину путешественников, в том числе трех детей. И двух женщин. Одна была беременна.
– Зачем ты мне это говоришь?
– Затем, что есть маленький шанс. Маленький, но есть. Не исключено, что "кишка", прежде чем лопнуть, пошла вниз. И кто‑то выжил. А ты, если поспешишь, кого‑нибудь успеешь спасти. Это во‑первых. А во‑вторых, надо что‑то быстро сделать с останками. Конкуренты, Дебрен, не миндальничают. Когда два года назад у одной известной перевозчицкой компании труп из веретена выпал, то другая известная компания его, труп то есть, за равновесное количество медяков выкупила у мужика, которому тот несчастный крышу избы пробил. Получилось двадцать три тысячи денариев с походом, почти сорок два талера, чума их забери. Ну а потом вышеназванная фирма труп прокоптила и солью натерла, чтобы не сгнил, и по городам возила, бесплатно народу демонстрируя. Нет нужды добавлять, что обороты тех идиотов, которые пассажира потеряли, здорово упали.
– А наши возросли, – похвалился Клейхунс. – Был смысл запла…
– Заткнись, – мягко успокоил его Пекмут фонт Герсельбрюкер. – Я говорю это, чтобы дать понять Дебрену, что борьба за клиента принимает различные формы, не всегда благородные.
– Цели ты достиг, – сдержанно бросил магун.
– Думаю, тебе не пришлись бы по вкусу кружащие по Фрицфурду телеги вяленых женщин, детей и веретенных Телепортганзы? Заплесневелых, червивых?
– Неприятная была бы картина, – процедил Дебрен сквозь зубы. – Но не настолько, чтобы совершить самоубийство, лишь бы не видеть ее.
– Но в "Книгу Гуписса" ты бы попал, – поддержал начальника Клейхунс. – До сих пор не отмечено ни трансфера вслепую, ни добровольного прыжка пассажира из веретена, ни удачного пробоя оболочки "кишки". Боже мой, даже трудно подсчитать, сколько рекордов ты одним махом установишь.
– Один наверняка. Бессмысленности.
– Скорости повышения в должности, – поправил Дебрена Герсельбрюкер. – Не будем обманывать себя, уважаемые. Все мы знаем, что трансфер с одного портодрома на другой практически ничем не лучше, чем попытка угодить фарфоровой вазой в нужную точку. Если никто эту вазу не ловит, ей почти наверняка уготован печальный конец. Однако когда известно, что ловить будет некому, то и бросать можно особым образом, и подобрать соответственно крепкую вазу, и место ее падения. Вазе же пообещать, что ей уже никогда в жизни не придется подвергать себя опасности, поскольку после удачно проведенной акции ее будут в павлиньем пуху держать. Я говорил тебе, Дебрен, что ты на полпути, но это не совсем так. Ты стоишь, парень, в той точке, с которой делают прыжок и попадают на самую вершину. Либо не делают и упускают единственную в жизни оказию. Не рассусоливая, потому что ты знаешь, о чем я говорю: ты станешь моим заместителем по оперативным вопросам. У меня два заместителя, ты будешь третьим. А при такой неглубокой, да‑да, неглубокой, но все же всесторонности у тебя появятся самые реальные во всей фирме шансы занять после меня мое место. Юхамм – ученый и не годится, да и не собирается руководить фирмой. К чему ему это? Жены и детей у него нет, свободного времени на исследования полно… А того заместителя, второго, юриста хренова, совет никогда не изберет. Так что назначение, считай, было бы у тебя в кармане.
– Мэтр Пекмут…
– Подожди, Дебрен, позволь закончить. Зондирование подсознания во время сна не только неэтично. Хуже, оно бывает малоэффективно. Но по крайней мере позволяет узнать желания исследуемого.
Дебрен глядел в обитую черным стену. И молчал.
– Женщинам нужна стабильность, – тихо сказал Герсельбрюкер. – Они хотят жить в безопасности. И за это нас любят и по крайней мере пускают в постель. За то, что мы даем им это ощущение. За деньги, Дебрен, те, которые уже есть и, что важнее, те, которые появятся в будущем. За большой, теплый, светлый дом, цветы в садике, за детей, которые не знают, что такое голод. За деньги, – повторил он. – Таковы уж бабы.
Юхамм Клейхунс кашлянул.
– Простите, что прерываю, но о чем, собственно?..
– Он знает. – Телепортовик ухмыльнулся в бороду. – Правда, Дебрен? Прирожденный скиталец? Кот, который гуляет сам по себе? Решительный противник коллективной работы?
– Чтоб тебя холера… – слабо улыбнулся магун. – Так что конкретно я должен сделать?
Дебрен выплюнул перемешанный с сажей снег и на всякий случай проверил, все ли зубы на месте. Кажется, все. Однако полной уверенности не было. Голова кружилась, тела он практически не чувствовал. До такой степени не чувствовал, что несколько мгновений даже раздумывал, не облако ли – то белое и пушистое, что у него под ногами. Не умер ли он и не попал ли досрочно на небо.
Впрочем, конечно, нет. Магунов на небо не пускают. Церковнослужители разного уровня повторяли это достаточно часто и с достаточно большой убежденностью, чтобы воспринимать сказанное ими столь же серьезно, сколь и их пояснения относительно посмертной жизни высоко наверху. Жаль. Возможно – жаль. Возможно, было бы лучше уже сейчас оказаться там, среди облаков.
Ног он не чувствовал. Холода тоже. Защитные заклинания и паракат действовали превосходно. Это понятно. Но уверенности в том, что он сумеет встать, когда их действие прекратится, уже не было.
В слюне крови не было. Значит, легкие в порядке. Вывод – это не смертельно. Вряд ли ему выпадет умереть от воспаления легких. Он или встанет и убежит от болезни, или не сможет встать – и замерзнет.
Перед отправкой Пекмут фонт Герсельбрюкер потратил массу своего бесценного времени, вдалбливая ему, словно ребенку, что дорожная одежда, вернее, отсутствие оной его волновать не должно. Вместо того чтобы возражать и удариться в амбицию, надо было сразу послушаться старого мэтра. Возможно, он и компрометировал цех чародеев своей странной мерлинкой, но знал, что делает.
Если это позвоночник, то и самый толстый кожух не спасет от замерзания, констатировал Дебрен. Точнее – не спас бы. Если б удалось прихватить с собой кожух, выскакивая из мчащегося веретена. К счастью, он сдурел не настолько, чтобы пробовать.
Сажа, покрывающая снег сероватым налетом, была остатками обуглившихся во время короткого взрыва кальсон и волос. Верхний слой кожи уцелел. Пожалуй. Во всяком случае, тот, что на правой руке, казался почти нетронутым. Рука побелела от холода, и, возможно, легких ожогов заметить бы не удалось, но мелкие волоски у запястья сгорели не полностью, а это означало, что с кожей ничего плохого не случилось. Если, конечно, он ее не обморозил, летя без сознания черт знает как долго.
Скольжение, прыжок, падение, или как это можно назвать, закончились для него лицом к земле, пожалуй, довольно глубоко в сугробе, потому что, косясь вверх, он не смог увидеть ничего, кроме снега. Было серо. Когда "кишка" лопалась под его тяжестью, он успел отметить серость зимнего полдня. Если бы над Чернухой стояло солнце, он мог бы перевернуться на спину, проверить положение светила по отношению к вершинам и прикинуть, сколько времени он пролежал без сознания.
Капитулировать легче, зная, что уже проиграл. А если он лежал здесь дольше клепсидры, то практически проиграл. Обморожение конечностей, полное охлаждение внутренних органов. Не было бы смысла бороться за выживание только для того, чтобы какой‑нибудь деревенский хирург отпилил ему тупой пилой все четыре конечности.
Он знал, что необходимо собраться с силами и сбросить блокаду с нервной системы. Управляемую на расстоянии нечувствительную к боли марионетку снова превратить в человека из крови, плоти и набора органов чувств. Но он боялся. Боялся того мгновения, когда поймет, что кровь у него не пульсирует в сосудах, а скопилась в брюшной полости, кости превратились в обломки, сухожилия разорваны, а органы чувств работают не дальше, чем до пояса. А то и шеи. А почему бы и нет? Он пролетел между какими‑то деревьями, потом, кажется, едва‑едва не задел торчащие из‑под сугробов черные пятна – возможно, камни, возможно, пни. Была масса возможностей удариться обо что‑нибудь головой и сломать себе шею.
Это‑то как раз было бы не самое худшее. Безболезненная смерть, легкий уход из жизни.
Не надо было соглашаться. На кой ляд он залез в это веретено?
Что‑то пошевелилось. Потребовалось время, чтобы понять: это пальцы. Его пальцы. Они шевелились. И кажется, он даже начинал их чувствовать. Так что – прости‑прощай легкий уход. Рано или поздно ощущения вернутся. Везде, если он не повредил позвоночник где‑нибудь ниже.
Несмотря на помощь портодромных магов (они практически взяли на себя контроль над живым придатком к веретену под названием "Дебрен"), последнюю фазу посадки он в принципе провел самостоятельно. Пятьсот миль, чума и мор! И без того чудо, что они довели его так далеко по кривой, которая уже на половине Лонска перестала походить на баллистическую. Им удалось выгнуть "кишку", пустить веретено вниз без питания и установить силу так, что запас инерции закончился почти идеально над Чернухой. Но чары – всего лишь чары. Чтобы выбрать нужный момент, выпрыгнуть как следует и когда следует активировать паракат, а потом, уже вне "кишки", направить скольжение так, чтобы не врезаться в первое попавшееся дерево, ему пришлось израсходовать почти весь свой запас внутренней энергии.
Оставшейся необходимо было распоряжаться очень экономно. Он был мало на что способен. И уж конечно, не на то, чтобы справиться с последствиями долгого лежания в снегу. Если ждать автоматического снятия блокады ощущений, то в момент восстановления полного контроля над ногами он будет практически живым трупом. Исполненным отчаяния из‑за сделанного выбора. Хотя – и в этом фокус – с запасом сил, позволяющим наложить на себя нечувствительность и уйти безболезненно.
Чума и мор! Теперь он уже знал, что под щекой у него не небесное облако, а тихий свист в ухе – не ветер, заплутавший между струнами врученной ему ангелами арфы. Это была земля и жизнь. С чудовищной необходимостью совершать выбор и идти на риск.
Он выбрал зло, которое считал меньшим. Снял блокаду.
И взвыл. На мгновение у него замерло сердце. Как при прыжке в ледяную воду.
Его подбросило на три стопы вверх. Само по себе, без участия сознания. Он упал на колени и свернулся клубком, как при прыжке в озеро, пораженный болью, которую причинил врывающийся в глубину тканей холод. Холод был уже внутри него, медленно просачиваясь под кожу и из воздуха, и с сухого снега, но почувствовал он это только теперь. Как удар молота. Прежде всего там, где болезненнее всего ударяет ледяная река. Под животом.
Он вскочил и побежал поперек покрытого редкой растительностью склона. Согнувшись в три погибели, стиснув обеими руками то место, где болело больше всего и где вопреки законам анатомии рождался гортанный крик. Он мчался как сумасшедший и орал что было сил. Лишь пробежав почти четверть мили, он перестал орать. К счастью, район был пустынный, и никто, движимый инстинктом самосохранения, не пытался застрелить его из лука или продырявить копьем. А ведь имел бы на то полное право. Вид нагого, почти безволосого мужчины, с криком бегущего по заснеженному горному склону и оленем перепрыгивающего двустопные кусты, поваленные стволы и оставшиеся от повалившихся деревьев ямы, не мог не вызывать у здравомыслящего человека панического страха.
Он бежал уже молча еще бусинки три. Потом пошел медленнее. Шел через редкий лес, разгребая босыми ступнями доходящий до середины щиколоток снег и задыхаясь от усилий. Внутри чувствовал тепло. Дорого купленное – но этого тепла хватало, чтобы мыслить и колдовать. И даже мечтать.
Кости были целы, а безумный марафон в погоне за теплом принес лишь несколько царапин и незначительных синяков. Микстура, втертая в кожу ступней, заставила, как и уверял портодромный медик, быстро ороговеть подошвы ног, и Дебрен мог ступать по снегу, почти не чувствуя боли, как человек в мягких башмаках. От потери тепла средство, правда, спасало гораздо хуже ботинок, но при быстрой ходьбе это не очень мешало. Проблем с кровообращением не было, и вследствие интенсивных усилий у Дебрена не мерзли ни ноги, ни руки. Сильнее докучало отсутствие большей части волос, которых, несмотря на увлажнение паракатом, осталось, может, на четверть пальца, как у остриженной во время следствия чародейки или больного тифом, которого лечили современными методами. Ну и конечно, отсутствие кальсон. Вот это было действительно малоприятно.
Он шел через лес, осматривался и думал о большом, теплом, светлом доме с цветами под окном. Сейчас, когда стало ясно, что он выжил, такие картины были чем‑то большим, нежели мечты. Нет, они были поразительно реальным будущим. Его, Дебрена, будущим, отделенным от нынешнего момента всего несколькими днями конной езды и какими‑то тремя клепсидрами плутания по лесу. Достаточно уложиться в эти три клепсидры и найти станцию прежде, чем совсем стемнеет и он не сможет больше идти из‑за переохлаждения. Что бы ни случилось на месте, он свою часть договора выполнит. А тогда Пекмут фонт Герсельбрюкер назначит его своим заместителем.
Трудно поверить, но дело обстояло именно так.
Все было просто, пока он не наткнулся на первый труп.
Останки были небольшими, однако их размеры не говорили ни о чем. Человек, кем бы он ни был, не выкупил стоявшей сорок пять грошей дозы параката, и в результате его охватило пламя, когда он отлетел к оболочке "кишки". Вероятно, при всем своем скупердяйстве он был вполне нормально, тепло одет. И не был, пожалуй, слишком тощим. Времена становились все тяжелее, и избыток жира так же заметно отделял высшие классы от плебса, как парча и вышивка. В результате путешественник сгорел, превратившись в коричнево‑черную шкварку, словно жаркое у рассеянной кухарки, и по размерам останков невозможно было установить, был ли он когда‑то невысоким мужчиной, женщиной или долговязым подростком. Разве что вблизи. Но Дебрен, хоть и подошел очень близко, рассматривать не стал.
Двигая поставленной боком ступней, он наделал следов и быстро юркнул в густой ельник. Чернуха не была слишком крутой или слишком высокой. Но она была горой, и ветер метался здесь всюду, где было недостаточно деревьев и кустов. Ветер был ледяной, убийственный для нагого человека и гораздо более опасный, чем слабый сухой мороз.
Дебрен обострил зрение и не без труда углядел скрытое за свинцом неба солнце. Оно было справа от вершины. Хорошо. Он спустился где‑то на южных склонах Чернухи, менее крутых, по которым шла дорога к релейной станции. В этом навигаторы из Фрицфурда не ошиблись.
Но он пробежал уже почти милю, а дороги все нет. Хоть южный склон, казалось, явно переходил в западный. Скверно. Еще хуже, что у него ни в чем не было уверенности. Чертова Чернуха местами густо, местами пусто, но вся заросла если не лесом, то по крайней мере высокой горной сосной, а форма у нее была весьма неправильная. Двигаясь по горизонтали, он все больше удалялся на север, но это могла быть лишь одна из более глубоких лощин южного склона, и с таким же успехом бусинку‑другую спустя он мог снова вернуться к западу или даже югу. Множество невысоких, буйно разросшихся елочек чрезвычайно ограничивало видимость и затрудняло ориентацию.
Сгоревшие останки тоже не помогали. Жбиков лежал на западе, а станция располагалась строго посередине линии, соединяющей его с Фрицфурдом. Если полет проходил по плану, то веретено пронеслось почти точно над крышей башни. Сейчас, видимо, не все шло как полагалось. Но если ошибка касалась только тяги, а не наводки, то обломки веретена должны были рухнуть вдоль линии Жбиков – Фрицфурд. Если он сейчас на юго‑западном склоне, значит, станция, продолжая невидимую линию, должна находиться…
А, чтоб его! Позади.
По положению останков нельзя было ни о чем судить. А если и можно, то ошибочно, потому что они свалились в снег головой в ту же сторону, что и Дебрен, хотя прилетели с противоположной.
Так что же? Идти вперед или повернуть? Трансфер должен был перенести его на восточную часть южного склона, ближе к центру. Направляясь на запад по горизонтали, он должен выйти на дорогу, повернуть налево и побежать по ней вверх, к станции. Превосходный план. Жаль, что от места падения до дороги должно было быть триста, самое большее четыреста шагов. Жаль – потому что Дебрен пробежал с тысячу, и хотя местность не благоприятствовала бегу, все равно его шаги были длиннее обычных маршевых.
Пожалуй, следовало повернуть.
Но если это не западный, а все еще южный склон? Если трансфер был слишком коротким, а не слишком длинным? Да и с солнцем тоже не все до конца понятно. То, что белело над горизонтом, могло быть просто разрывом в облаках, а не самим солнцем. Облака состоят из пара, пар – из воды, а вода, как известно, отражает и преломляет свет. А это означает, что запад вовсе не обязательно должен быть там, где Дебрен его вначале поместил. Более или менее – да. Но только с точностью до румба или двух. Ну и еще извечная проблема шарообразности земли. Казалось, что в эпоху дальних телепатографов, а особенно пересылки сигналов через "кишку", спор между сторонниками теории шарообразности мира и традиционалистами, готовыми согласиться самое большее на его легкую выпуклость, должен быть разрешен. Однако – нет. По причинам политического, военного и экономического характера. Те, кто имел возможность исследовать проблему опытным путем, либо молчали, либо публиковали очень несхожие данные. А в результате он, посланец передовой трансферной компании, понятия не имел, которая клепсидра сейчас там, где он приземлился. Во Фрицфурде была треть пополудни, когда он садился в веретено. На Чернуху он должен был выйти через восемьдесят бусинок, то есть примерно в полклепсидры четвертой. Он летел на запад, поэтому, если мир был шаром, вращающимся вокруг оси, он мог выиграть во времени. Три восемьдесят во Фрицфурде не было бы тремя восемьюдесятью в Бельницком княжестве. Это объясняло бы, почему еще так светло.
И все же он не знал, которая здесь клепсидра и – что из этого следует – где зайдет солнце, когда это случится, ну и где искать станцию.
Оставалось одно – бросить монету. А еще лучше – кость. Потому что направлений поисков было больше, чем два. Следовало также решить, взбираться ли, спускаться или упорно держаться горизонтали.
Он выбрал поворот и медленное движение в гору. Отступая по собственным следам, почти сразу напал на линию трансфера.
Прежде всего нашел киль веретена. Брус был стальной, толщиной в три пальца и шириной в полстопы. Таким он в общем‑то, и остался, потому что металл в огне не горит, зато формой стал удивительно похож на маримальское изобретение, известное под названием спирального штопора. Падая с неба, покореженная, раскаленная, вероятно, до красноты подкорпусная балка срезала многолетний кедр и сожгла то, что срезала, растопив снег в радиусе двух стоп.
Дебрен посвятил осмотру две бусинки. Хотел проверить, до какой степени контакт с энергетической оболочкой "кишки" повредил металл, и сделать отсюда выводы относительно других предметов поменьше. Хотел также удостовериться, что металл остыл и в пепле сгоревшего дерева не осталось хоть маленькой искорки огонька. Он отдал бы половину души за крошку тепла.
Разумеется, все было ледяным. А покрытый пузырями и шлаком металл, расплавленные головки заклепок и залитые расплавленным металлом отверстия от заклепок, вырванных вместе с покрытием веретена, окончательно развеяли надежду найти что‑нибудь полезное. Киль сохранился достаточно хорошо, потому что был огромным куском отличной стали, а формой напоминал снаряд, по природе своей легко пробивающийся сквозь преграды. Все, что было легче и нежнее, должно было сгореть мгновенно, как Дебреновы кальсоны или его деревянное веретено, либо же расплавиться, разлететься на куски, деформироваться и рассыпаться по лесу тысячами мельчайших, ни на что не похожих комочков.
К несчастью, живая материя проникала сквозь стенки "кишки" в гораздо лучшем состоянии. Особенно материя, образующая тело людей состоятельных, не экономящих на безопасности. Эти покупали паракат и, чтобы быть последовательными, садились в веретено в легких и облегающих одеждах.
Молодой человек, которого Дебрен обнаружил в нескольких десятках шагов за веретеном, относился именно к такой категории. У него сгорели только волосы и те раздутые ветром части белья, которые слишком удалились от кожи. К несчастью, рубашку разрезало сверху донизу, и там, где ее не повредило падение, она обуглилась. Об использовании кальсон он даже не подумал. Они были полны не только крови. Будь у него нож, он, возможно, выкроил бы что‑нибудь из рукавов и штанин, но так как ничего острого у него не было, да и время здорово поджимало, он легкой трусцой побежал дальше.
Трое следующих, мужчины, сильно обгорели, а поскольку падали головами вперед, то опознать их было невозможно. Немного дальше лежал ребенок лет десяти. Дебрен не стал подходить, чтобы рассмотреть как следует. Ребенок явно был мертв, хоть упал в перелесок и глубокий снег. Тело лежало на спине, и лицо было нетронуто. К счастью, магун не был первым, кто на него наткнулся. Поверх разорванного живота и бедра на Дебрена внимательно глядели три волка.
Он отошел, даже не пытаясь найти хоть какой‑нибудь камень или сук. Волков он не боялся. Они казались здоровыми, бока у них не впали, и для стаи их было маловато. А значит, они сыты, зверья в массиве Чернухи вполне достаточно, и волкам нет нужды собираться в большие стаи и отчаянно бороться за выживание. Это, в свою очередь, свидетельствует о том, что в лесу множество охотников и браконьеров, а возможно, и стариков, собирающих хворост. Слишком мало любителей падали и слишком много любопытных глаз. Пекмут был прав. Спор относительно того, что никто до самой весны не наткнется на трупы пассажиров, был проигран в зародыше.
До весны – да. А до завтра?
Он бежал трусцой, растирая уши, плечи и промежность. Умолял судьбу, чтобы найденные были последними звеньями чудовищной цепи смертей.
Двумястами шагами дальше он обнаружил останки женщины. Наверняка не беременной. Она была слишком стара, чтобы рожать детей. Огонь обошелся с ней удивительно мягко. Правда, от одежды остались одни лохмотья, но большая часть седых волос сохранилась. И на этот раз судьба сжалилась над Дебреном: женщина упала под острым углом на скальный гребень, и не меньше четверти ее тела было размазано на пространстве добрых пяти саженей. Причем на эту четверть пришлась и значительная часть лица.
Веретенного Телепортганзы узнать было невозможно, он упал верхом на сосну, и его разрезало пополам, симметрично вдоль позвоночника. Узнать, с кем он имеет дело, Дебрен смог только по вышивке на кафтане чародея. Сам кафтан сгорел, но серебряная нить выжгла четкое звездообразное пятно на лишь слегка подрумянившейся груди мужчины.
Веретенному не повезло. Тут же за сосной кончался высокий лес и скалы. На скрытой под снегом лужайке стояли старые стога сена и остатки сгоревшего пастушеского шалаша. Среди обломков сгоревших балок лежали большие кости, прикрытые пучками сухих трав и снегом. Возможно, и не обязательно человеческие, но если не копаться палкой в затянувших руины травах, все же их можно было принять и за человеческие. Это объясняло наличие стогов. Такие места, удаленные от людских поселений, дикие и помеченные знаком неожиданной и преждевременной смерти, люди обычно обходят стороной.
Дебрен вышел на середину лужайки, и хоть там здорово дуло, но место было окружено более низкими деревьями и как бы немного возвышалось над остальной частью склона. А это давало возможность видеть довольно далеко.
И действительно, в просветах между заснеженными верхушками деревьев ему впервые удалось разглядеть вершину Чернухи. Не покрывающий ее лес, а несколько проглядывающих между соснами каменных зубцов, за которыми было уже только небо. Скалы казались очень близкими, но Дебрену доводилось бывать в горах, и он знал, сколь обманчивы такие ощущения.
Зато явно близко был поворот дороги, видимый на востоке. Хоть дорогу отделяли от Дебрена полоса леса и, кажется, какой‑то холм, тем не менее было ясно, что проходит она неподалеку. В противном случае он не заметил бы того, что отличало дорогу от остального усеянного горбами, валунами и растениями склона. Не разглядел бы следы полозьев.
Он чуть не улыбнулся. Становилось все темнее, а он, хоть тер себя где только мог, начинал терять ощущения там, где мужчинам терять их противопоказано. Дорога означала спасение. Он готов был помчаться к ней во всю прыть. Но вместо этого застыл на месте.
На краю лужайки, между ним и поворотом дороги, лежал человек.
Дебрен именно так и подумал: человек. Во всех других он с первого взгляда видел труп. До него не сразу дошло, что это нечто большее, чем предчувствие. Ведь в неподвижной, облепленной снегом фигуре не было ничего такого, что могло бы…
Было.
Никто из свалившихся с неба не был покрыт снегом. Снег был под ними, рядом с ними, да, но не на них. Все они погибли одновременно, практически в одном месте, если измерять расстояние скоростью движения снегоносных туч. По непонятным причинам только этот один был покрыт сверху белым пухом.
Уже на ходу Дебрен заметил длинную борозду в снегу. Слишком узкую для ползущего человека. Слишком ровную. Может, какая‑то складка? Длинная полоса, образованная ветром? Но тогда почему это нечто белое лежит как раз там, где заканчивается борозда?
Подойдя ближе, Дебрен увидел следы ног. Он уже видел их раньше, но тогда они казались ему чем угодно, только не следами человека. Вероятно, потому, что тот человек больше полз, чем шел, падал, хромал, переворачивался и снова вставал. Кроме следов босых ступней, колен и ладоней, он оставлял после себя еще и немного крови. Совсем немного. По нескольку капель. В основном там, где касался снега левым коленом.
Дебрен оглянулся. Он не мог поверить. После того, как увидел разрезанного пополам веретенного. Тот, кто рухнул всего в ста с небольшим шагах дальше, не должен был выжить. Правда, вывалившиеся из веретена пассажиры ничем не отличались от снарядов, запущенных катапультой, которые чем дальше падают, тем слабее бьют по преграде. Первый из найденных упал ближе всех к Жбикову, откуда прилетел, но отнюдь не грохнулся о землю с максимальным запасом скорости. Впрочем, влияние пробоя оболочки "кишки" на дальнейший полет человеческого тела до сих пор никто не исследовал, да и зачем бы. Тут слишком много магии, чтобы сравнивать летящего человека со снарядом, запущенным катапультой. "Кишка" – не осадная машина, а насыщенный паракатом человек – не каменный шар. Однако веретенный, черт побери, был профессионалом. Знал, как действует паракат, и, что самое главное, получал его даром, как и весь летный персонал. И тем не менее позволил рассечь себя сосне толщиной в стопу. Вдоль.
Каким чудом выжил тот, что лежал здесь?
По сути дела, с точки зрения фирмы, это было не столь уж важно. Выжил, ну и хорошо, чудеса случаются, хоть и редко. Дебрен свернул на полпути и потрусил вдоль окропленной кровью бороздки. Не потому, что того требовали интересы Телепортганзы. В этом было немного любопытства. А прежде всего – из отвращения.
Ему было неприятно то, что надо будет сделать.
Отошел он недалеко. Борозда вопреки его предположениями вела не из леса. Спотыкающийся, окровавленный человек вышел на лужайку из самого центра огромного, длиной в тридцать стоп, стога сена. Вернее, того, что несколько лет назад было сеном, наваленным для просушки на помост из шестов и веток. Со временем треугольная, похожая на крышу конструкция осела, а в последнюю осень напиталась водой, замерзшей, когда ударили морозы. Холодные ветры дополнили все толстой подушкой наметенного снега. То, что получилось – мешанина затвердевших трав, прелой листвы и снега, – было достаточно мягким, чтобы не сломать хрупкие предметы, которые кидали в стог, и в то же время твердым, крепким и обильным, чтобы затормозить даже очень тяжелое и сильно разогнавшееся тело. Например – тело человека.
Если, ясное дело, он мчался почти строго вдоль длинной оси стога и почти строго горизонтально. Ну и попал во что‑то столь небольшое, как торцевая стенка этой прогнившей кучи компоста.
Ну что ж, слово "чудо" здесь было вполне уместно.
Дебрен повернулся и осмотрел первую замеченную борозду. Как он и подозревал, ее проделал в снегу не ползущий человек. У борозды была ширина человеческого тела, лежащего навзничь, которое тянули за руки. При внимательном изучении можно было обнаружить следы ног того, кто тянул. Он, видимо, старался изо всех сил, потому что груз был значительный. Вероятно, поэтому снег облепил тело со всех сторон. Бессмысленность своих потуг босоногий понял лишь после того, как прошел почти двести шагов.
Дебрен наклонился над облепленным снегом трупом молодого мужчины, понюхал для пробы и, дуя себе на руки, решил, что двести шагов – в таких условиях действительно много.
Останки принадлежали рыцарю, очень консервативному и не слишком умному, поскольку он путешествовал в полных доспехах, с той разницей, что на голове вместо шлема был кольчужный капюшон. То, что он носил под листами металла, в основном выгорело, но сами доспехи сохранились на удивление хорошо. Только немного погнулись – впрочем, не больше, чем после не очень напряженного боя.
Рыцарь был мертв. Однако произошло это не совсем так, как с найденными раньше людьми. Вот откуда взялись эти двести шагов. Возможно даже, когда его тащили…
Нет. Жив он быть не мог. Там, где начиналась борозда, почти не было крови, зато углубление в снегу доходило до твердой, как камень, земли. А снега было почти что ничего. Никто не мог выжить, ударившись о такую твердь. Босоногий из стога только напрасно терял время.
Дебрен позволить себе этого не мог. Три клепсидры? Он был глупцом, оценивая запас своих сил на такую вечность. Возможно, он выдержал бы столько на морозе и на ветру, если б все время разогревался бегом. Но уже сейчас он с трудом заставлял себя поддерживать тяжелую медленную трусцу. Мышцы были неподатливыми, остывшими и болели при каждом движении, а перемерзшим легким не хватало дыхания. Он начинал умирать.
Это помогало. Может, даже больше, чем надежда.
Он присыпал лицо мертвого рыцаря несколькими горстями снега. К счастью, человек из стога уже раньше прикрыл ему веки, и Дебрену не пришлось смотреть в остекленевшие, полные молчаливого укора глаза.
На полянке валялись поломанные ветки и камни, но он потерял несколько бусинок и потратил много сил на то, чтобы обыскать окружающие заросли и найти действительно крупный камень. При этом он отчетливо понимал, что не сможет ударить больше, чем один раз.
Появилась мысль о большом, теплом, светлом доме с цветами в саду. О той, для кого он мог бы срывать эти цветы. А потом он прикрыл глаза, поднял большой, как конская голова, камень и резко опустил его прямо на припорошенное снегом лицо рыцаря.
Сначала он почувствовал запах дыма и лишь потом увидел башню. Босоногий тоже должен был ее заметить. Именно поэтому, а не в приступе внезапного отчаяния или из‑за потери ориентации, он сошел с тропинки и полез напрямик, по пояс в снегу.
За полосой зарослей было немного свободного, сравнительно плоского пространства, скальный выступ, на котором возвели башню, и два строения. Ближайшее к башне, поменьше служило, вероятно, жилым домом и мастерской для команды из четырех человек. У него были большие прикрытые ставнями окна, маленькие двери и труба. Второе строение, размерами сравнимое с конюшней или сараем, должно быть, служило складом и силочерпалкой. А может, и нет – трудно сказать, потому что, кроме кучи обугленных балок, от него остался только каменный фундамент, да по всей округе витал запах гари.
Дебрен, двигаясь чуть медленнее по испещренной следами площадке, в первый момент подумал о пожаре. Но это был не пожар. Во всяком случае, не типичный, вызванный невнимательностью, который в панике начинают гасить. У стены дома стояли две деревянные бадьи, слегка присыпанные снегом, а от тропки к возведенному над ручьем водосборнику не уходили новые ответвления, кратчайшим путем ведущие к сараю. Вообще большая часть следов казалась старой, размазанной от ветра, дневного таяния и снегопадов. Походило на то, что четверо проживающих здесь чародеев равнодушно взирали, как гибнет хозяйство.
Только подойдя ближе и получив возможность осмотреть дом как следует, он по‑другому оценил поведение жильцов. Возможно, они не спасали сарай потому, что надо было спасать нечто более важное. А может, просто спасать было некому.
С домом что‑то было не так. У него отсутствовала четверть крыши. Труба переломилась пополам и походила на сломанный зуб. Один ставень сорвало с петель и забросило в кусты ежевики, в другом было несколько дыр, некоторые размером с кулак. Для известной своей расточительностью и показухой Телепортганзы это выглядело довольно странно.
Дебрен остановился на полпути между домом и башней. Растирая плечи и промежность, он пытался понять, почему нигде не видно ни единой горящей лучины и вообще что тут произошло. При этом он упорно отгонял от себя назойливую мысль, что не найдет здесь ни людей, ни помощи. Это было бы равносильно смертному приговору.
Разваленная крыша… Что это, черт побери, могло быть? Огромный онагер, заряженный одним из новомодных грибообразно взрывающихся снарядов либо дробью со щебенкой, мог вызвать такие разрушения. Но только полный кретин, вдобавок совершенно не считающийся с расходами, поволок бы огромный онагер на эту гору. Да и зачем? Так, может, дракон? Низко летящий дракон, задев за гребень крыши, мог тоже недурно наворочать. Но летающий дракон зимой? Нет, глупости. Зимой, чтобы полететь, дракону надо раздобыть очень большой онагер и выстрелиться из него. К тому же еще выбитые наружу окна…
– Эй, ты! – Окрик, хоть и сильно приглушенный, был столь неожиданным, что Дебрен чуть не подскочил. – Пшел вон, извращенец! Застрелю!
Голос был молодой. В нем звучал плохо скрытый страх, а доносился он со стороны башни. Точнее – из смотрового оконца в ее обитых брусьями дверях. Кричал подросток или совсем молодой мужчина. Но Дебрену было просто холодно, поэтому, направляясь туда, он продолжал держать руки низко.
– Я из Фрицфурда, от Герсельбрюкера! – крикнул он. – Отворяй быстрее, иначе мои драгоценности вконец отмерзнут.
– Из Фрицфурда? А где твой конь?
Было темно, двери прятались в глубокой нише, а у Дебрена от холода болела голова. Он даже не пытался укрепить чарами глаза и проверить, не поблескивает ли за черным прямоугольником оконца острие болта или стрелы. Сейчас, когда он ускорил себе пульс и поднял магией кровяное давление, спасаясь от обморожения, его могло от таких фокусов здорово тряхануть. Первый Принцип: минимум усилий. С болтами бывает всякое, а кровоизлияние убило бы его наверняка.
– Я что, по‑твоему, ехал на коне совсем голый? Подумай немного, прежде чем говорить! Тебе платят за то, что ты думаешь, черт бы тебя побрал!
– Думает здесь мэтр Ганус. А я только зеркала устанавливаю. Стой, извращенец! Куда лезешь? Я сказал: пошел прочь! Возвращайся в лес, быстро! Иначе так камнем садану, что он у тебя через жопу вылетит!
– Чем?
– Я же ясно говорю, разве не так? Камнем. Из пращи. Размером с кулак.
– Дурной ты мужик! – Дебрен наконец потерял терпение _ Собираешься в меня камнями из пращи метать? Сквозь эту щель в двери? Кто тебя на работу нанял?
– А что? – пролаял немного неуверенно специалист по установке зеркал.
– А то, что ты глуп, как трухлявый пень! Отворяй дверь немедленно! Не видишь, я голый?
– Это‑то я как раз вижу! Потому и не собираюсь впускать внутрь, господин извращенец! Мне еще моя задница дорога!
– Открывай, слышишь! – рявкнул магун. – Если ты меня на этом дьявольском морозе еще хоть бусинку без нужды продержишь, то я так тебя раздолбаю, что самый лучший укладчик мозаик твою задницу из частей не соберет. Знаешь, с кем ты разговариваешь, сопляк? Я Дебрен из Думайки, заместитель Пекмута фонт Герсельбрюкера, старшего над всей Телепортганзой!
– Тили‑тили, чили‑пили, ‑заверещала дырка в дверях. – Гляньте на него, голодранца благородного. Думаешь, если ты вместе со своей головой под лысого выбрился, так мага‑практиканта обманешь? Ишь ты!
Что‑то стукнуло о доски – видимо, зеркальщик плохо рассчитал удар и саданул рукой по засову. Когда он заговорил снова, то немного шипел и был очень зол.
– Пошел прочь, я сказал! Пока я добрый! Я знаю, что ты за фрукт! Я не деревенская нюша, а подмастерье в знаменитой Телепортной Ганзе! Если начнешь подпрыгивать, так я тебя так телепортану, слышишь? А ну валяй в лес, урод, сластолюбец. Поймай кабана и оттрахай, морда волколачья!
Отверстие в дверях мало того что было слишком узкое для амбразуры, так еще и забрано решеткой. Ладонь бы пролезла, но кулак – нет. Дебрен, малость разъярившийся, а малость развеселенный, почуял первый укол страха. Дверь, разумеется, была защищена магически. Имелась в виду защита замка, но какое это имело значение, если воспользовались стандартными поглощающими чарами, и любое заклинание, независимо от того, кем и зачем направленное, расплылось бы по доскам, потеряв силу внезапности. Сопляк был глуп, как башмак, но у него наверняка был неплохой КП, если он попал сюда. Он сумел бы почувствовать магическую атаку и смыться наверх. А засов, замкнутый изнутри, невозможно открыть снаружи. Замок можно – засов никогда.
– Я никакой не… – Дебрен только теперь, оказавшись напротив двери, обнаружил нечто странное. Ручку подпирала толстая четырехстопная жердь. – А что это? Тебя кто‑то запер? Неужто мэтр Ганус? За бездумность наказал?
– Ты прекрасно знаешь, кто палку поставил. – Из‑за решетки враждебно сверкнули расширенные от возбуждения глаза. – Это была твоя сука. Мерзкая уродина.
– Кто? – удивился Дебрен.
– Твоя самка, а поскольку ты – волколак, собачьей породы родственник, то я, кажется, вправе называть ее сукой, как по‑твоему?
– Не знаю… Самка? Что ты несешь?
– А то, что это девка, которая Крблика и Бамбоша угробила, а мэтра Гануса в лес погнала.
– Я прилетел на трансфере один, – заверил Дебрен. – Понятия не имею, о ком и о чем ты говоришь. Открой наконец свои чертовы двери и позволь мне согреться. Ничего дурного я тебе не сделаю.
– Ишь ты, – фыркнул зеркальщик. – Зато сделаешь приятное, да? Благодарю покорно. Я сказал – лес там. В лесу кабаны, медведи, косули и что только душеньке угодно. Ищи тепла у них, урод извращенный. А еще лучше – у своей бабы.
– Как тебя зовут, дружок?
– Ольрик, а что?
– Я не обритый волколак, друг Ольрик. Работая здесь, на далекой, окруженной лесами точке, ты должен немного лучше разбираться в волколаках и прочих лесных чудовищах. Скорее карп собственным плавником с себя чешую счешет, чем волколак от щетины избавится. Да и зачем ему? Его и без того по морде и когтям за четверть мили узнаешь. Он ничего бы не выгадал, только б корост лишних набрался, а собратья б его когтями изодрали.
– Здоров ты болтать, – буркнул Ольрик. – Волколак‑то ты, может, и не волколак, но за порог я тебя все равно не пущу. Ни один приличный человек в декабре по лесу нагишом не бегает, вот что я тебе скажу.
– Разве что в бане перепьет и прошляется по дороге домой до переохлаждения.
– Об этом я не подумал, – признался подмастерье.
– Или с паракатом из летящего веретена выскочит.
– С чем?
Дебрен мысленно выругался. Вот, чума и мор, до чего доводит специализация.
– Не знаешь, что такое паракат? Ты же в Ганзе служишь!
– Я у мэтра Гануса в подчинении, – гордо сообщил Ольрик. – Зеркала как надо устанавливаю, а все остальное мне до свечки! Но я знаю, что веретена в четырех милях над землей летают, едва полосы видно. И никто меня не убедит, что из этого самого что ни на есть неба голые люди вываливаются, а потом как ни в чем не бывало по лесу бегают, голые и здоровые. Возвращайся той же дорогой, думаец. К полуночи, если с пути не собьешься, дотянешь до деревни. Маленькая она, но парочка деревенских дурачков найдутся, которые охотно послушают твои байки. Только смотри не наткнись на княжеских кордонеров пограничных, у них пост рядом с деревней. Эти не бездельничают. Морватских шпиков с ходу вешают.
– Я тебе уже сказал, что прибыл сюда из Фрицфурда. Трансфером. Напрямую.
– Ну так тебя к воздушной разведке причислят и немного выше подвесят. Еще, не приведи Господь, здесь, у нас под носом. Потому как это самая высокая гора в округе. Будешь воздух портить мирным людям, которые ни в чем перед тобой не провинились. Тебе это нравится?
– А это порядок, человека, нуждающегося в помощи, за дверями на морозе держать? Голого?
– Голого – непорядок, – по существу ответил подмастерье. – Послушай, Дебрен, или как там тебя по правде звать. Я с поста сюда ради тебя слез, потому как я порядочный человек и знаю хорошие манеры. Оцени и вали отсюда. Станцию разбило, но мне за думанье не платят. Я должен сидеть наверху и зеркала сторожить, иначе с работы вылечу. Так что позволь с тобой попрощаться и пойти на трудовой пост. Потому что – а вдруг станция настолько‑то уж не разрушена и надо будет в небо нацелиться, силу через зеркало пустить? Кто знает?
– Что здесь вообще‑то случилось? – спросил Дебрен, подпрыгивая для разогрева.
– А я знаю? Шел трансфер, поэтому я в башне сидел у прицельника. А потом Бамбош в трубу заорал, чтобы я был внимателен, потому что курс будут когра… когрег… ну, поправлять. Вот я и был внимательным. Ну и они так рекогроковали, что зеркало у меня разогрелось, да так, что я удержать штурвал не мог, даже через тряпку. Что‑то ударило по крыше, а в комнате диспозитора ка‑а‑ак гукнет! Окна – вдребезги, из мебели – сплошная каша. Мэтр Ганус двери спиной выбил, да так, что его в тот конец спальни швырнуло. Я тебе говорю, Дебрен, это было страшно. Чудо, что никто не погиб!
– Но что случилось?
– Не знаю. Бамбош говорить не хотел, с Крбликом я вообще не разговаривал, потому что он был мужелюб извращенный, а мэтра Гануса крепко побило. Он головой обо что‑то хряпнулся и вроде бы как поглупел здорово. А прежде чем он в себя пришел, сюда заявилась твоя…
– Я из Телепортганзы, Ольрик. Кто бы сюда ни заявился, со мной у него, могу спорить, нет ничего общего. – Дебрен ненадолго замолчал, оглянулся, посмотрел на заросли, поискал следы босых ног. Но снег был слежавшийся, нестоптанный, как бывает на дворе перед входом в дом. И было слишком темно. – Когда я шел сюда, то видел человеческие следы. Ноги большие, без башмаков. Не женские. Больно велики. Кто это был, Ольрик?
– Ты меня спрашиваешь?
– Тебя.
Парень плюнул. Неудачно, прямо в решетку.
– Сирена, – буркнул он после короткого колебания. ‑Си… Что?!
– Теперь, когда я поостыл, то ясно вижу, что ты был прав. Никакая она не волколачица. Морда совершенно человечья, маленькая, хотя какая‑то страшная. Но без клыков. И сисястая была, ого‑го. Волколачицы не сисястые, верно?
– Н‑нет. Погоди, Ольрик… Сирена? Ты сказал: сирена?
– Точь‑в‑точь, – заверил спец по установке зеркал. – Полубаба‑полурыба. То есть сверху баба, а рыба…
– Я знаю, как выглядят сирены, – прервал его довольно мягко Дебрен. – Одну даже собственными глазами видел. На море это было. А те, кто со мной на галере плыл, старые морские волки, уверяли, что это очень редкое зрелище. На море. Не хочу сомневаться в твоих словах, парень, но шанс встретить в горном лесу живую…
– А иди ты! – рявкнул обиженный Ольрик. И с яростью захлопнул смотровое оконце.
Дебрен окликнул его раз, другой. Больше драть горло не стал. Знал, что только время сумеет остудить юношеский пыл. Он не мог дать Ольрику много этого времени, но немного – пускай. Тем более что его визит на станцию начался погано. Башня – это только башня, способ поместить зеркала там, где ничто не заслоняет видимости. Сердцем станции была комната диспозитора.
Что бы ни случилось с главным строением, все оказалось серьезнее, чем он полагал вначале. Двери открыть не удалось, хоть никто их не запирал. Ни одна дверь не поддастся, если дверная рама перекосится на пол‑локтя. Трудно поверить, но походило на то, что весь дом, солидный, сложенный из горных камней, напоминающий небольшую крепость, – покосился и пошел трещинами.
Ясный перец! Что тут произошло?
Ставни тоже заказывали у какого‑то строителя крепостей. Если б не то, что один был вырван из рамы, Дебрен, вероятно, никогда бы не попал внутрь.
Он на четвереньках перелез через обгоревший деревянный подоконник и осторожно спустился на ноги. Парень нисколько не преувеличивал. То, что здесь произошло, действительно было страшно.
Комнаты – все без исключения – выглядели так, словно по ним пронесся ураган с молниями. Собственно, не было смысла бродить среди разбитых горшков, разломанных столов и стульев, рассыпанных гвоздей и осколков стекла, которых здесь было в избытке, хоть и неизвестно, откуда они взялись. Он мог здорово изрезать ноги и все равно не найти ничего полезного. Все доступные помещения опустошены. Все недоступные такими и останутся. Без отмычки он даже не пытался мериться силой с запертыми наглухо дверями. Здание прекрасно защитили, даже хорошо вооруженным агентам конкурентов здесь, пожалуй, нечего было искать.
Он начинал понимать, что случилось. После катастрофы, которую защитная система восприняла как нападение, дом захлопнул все, что мог. И поджег остальное. Магически, постепенно усиливающимся огнем, который позволял выбраться людям, но неизбежно уничтожал все, что надлежало уничтожить в случае нападения шпионов. Дебрен знал, что существуют методы, позволяющие превратить в пепел не только секретные книги, палочки, амулеты и чаропроводы, но и слитки металла. Здесь, к счастью, не было необходимости мучиться над уничтожением каких‑либо слитков. Хватило обычного холодного огня, который не сжег до конца даже деревянные щепки. Поэтому дом сохранился. Дом – и тепло.
Тепла было немного, но все равно приятно бродить меж струек дыма и кучек свежего пепла. Дебрен перестал мерзнуть. Дрожал и щелкал зубами, но не замерзал.
Потом он нашел котелок. Небольшой, размером со шлем. Котелок провалился в отверстие суперсовременной кафельной печи, покрытой металлическим листом, благодаря чему его содержимое не вылилось, а вихрь взрыва не выдул из печи жара. Под крышкой оказалась теплая каша со шкварками и мясом.
Дебрен проглотил почти три кватерки, прежде чем понял, что делает. Если бы в котелке булькал жидкий свинец, он выпил бы жидкий свинец. Он вообще сделал бы все, лишь бы почувствовать тепло в желудке.
Печь все еще держала жар. Дебрен засунул котелок внутрь, залез на лист и свернулся клубком. Ему захотелось мурлыкать от удовольствия.
Он выжил. Поглощал тепло и возвращался в мир.

* * *

Труп был пробит навылет черенком от грабель. Кажется. Он лежал там, где когда‑то находились ворота от овина, поэтому обгорел довольно сильно. И труп, и черенок. Впрочем, не настолько сильно, чтобы оставить возможность сомнения. То, что вылезло около позвоночника, не было ни сломано, ни крепко обожжено, а выглядело почти точно так же, как в тот момент, когда его всадили в кишки жертвы. Никакого острия, округлый, не заточенный конец. У кого‑то была немалая сила, чтобы так…
Наевшись, Дебрен смог задействовать легкое разогревающее заклинание. Однако сейчас ему стало холодно. Он предпочитал бы не встречать существо, которое так вот запросто проткнуло взрослого мужчину тупой жердью.
Он огляделся. Солнце уже окончательно скрылось за горами, на снегу лежали тени, отбрасываемые деревьями в свете луны. Паршивое дело. Тучи ушли на запад вместе с солнцем, открыли звездное небо. Ночь будет холодной. Может, и безветренной, но морозной, как в Совро. Скверно. Если ему не удастся разжечь огонь в печи, до полуночи не дожить, а уж до рассвета – тем более. Впрочем, опасность не столь велика: каша придала ему сил, а располагая силой, он так или иначе в конце концов высечет огонь. Однако разжечь огонь в печи – это одно, а вот поспать спокойно хоть пару клепсидр – совсем другое. За овином он нашел только несколько сухих полешек, остальное сгорело вместе с домом. Для большого огня в печи этого было мало. Не имея, чем укрыться, он вынужден был залезть на печь и спать на металле. Будет жестко, но не в жесткости проблема. У железа есть пренеприятнейшее свойство быстро нагреваться и столь же быстро остывать. Дебрен прекрасно понимал, что его будет попеременно то припекать, то охлаждать, но не знал ни одного заклинания, которое помогло бы поддерживать постоянную скорость горения засунутого в печь дерева. Что делать?
Он перебросил дрова в дом через окно и просканировал окружение. Как и следовало ожидать, это была пустая трата энергии. Вокруг станции все аж вибрировало от магии, как на телепортодроме. В кустах могли кишмя кишеть злобные чародеи, чудовища и обвешенные амулетами бандиты, а он не имел бы об этом понятия. Умнее было просто кинуть вслепую камень. Только здесь, как на беду, камней‑то как раз и не было. Хотя…
– Ольрик!
– Чего? – Из‑за перил увенчивающего башню помоста выглянула голова в меховой шапке. – Ты еще здесь? Убирайся! Тут частная территория, посторонним вход запрещен!
– Брось какую‑нибудь попону!
– Я тебе брошу!
– Ну хотя бы кремень!
– Чтобы ты меня вместе с башней изжарил? Хитер гусь, однако!
Ну что ж, для успокоения совести надо было попытаться. Собственно, уже можно возвращаться на кухонную печь. Он не мог забыть о том, что обнаружил около овина.
– Ольрик! Там лежит насквозь пробитый палкой человек!
– Думаешь, не знаю? Отсюда все видно! Бамбоша тоже. Верно, башня не низкая.
– Что с ним случилось?
– Узнал, что какой‑то большой начальник летит к нам с визитом, вот и побежал снег расчищать, упал и на черенок наткнулся! Зачем такие глупые вопросы? Глаз, что ли, нет?! Сирена его убила, думаю, это видно? Нет?
– Так вот запросто?
– Нет, не запросто! Сначала они дрались так, что аж овин дрожал. Крблик уже оттуда не вылез. А потом Бамбош с сиреной перед воротами фехтовал. И наверняка убил бы ее, потому что она здорово хромала, а Бамбош ловко топориком размахивал, но у нее узлы развязались. Ну и она так его хватанула, что страшно сказать.
– Узлы? Что за узлы?
– Обыкновенные. Веревочные. Когда она сюда приперлась, мы ее ловко заговорили, а Крблик подскочил сзади… ну, в этом‑то он мастак был, мерзавец… ну и ей по лысой башке доской дал. Она аж треснула, доска‑то. Оглушил уродину, она и не пикнула.
– Гостеприимные вы люди, черт побери, ничего не скажешь! Чем хата богата, тем оглушаете и связываете.
– Только чудовищ. Но связали ее скверно. Потому что, во‑первых, веревка под конец порвалась, а во‑вторых, руки у нее были спереди связаны, она у них там в овине вырвалась и за черенок схватилась.
– Можно узнать, почему в овине?
– О том же самом я Бамбоша спросил. Так он сначала обругал меня по‑черному, а потом велел задницу на башню уносить. За что его справедливо, хоть, возможно, слишком сурово, Бог тут же и покарал. Если б они меня с собой взяли, то втроем мы бы с сиреной управились.
– Насколько я понимаю, мэтра Гануса с ними тоже не было?
– Прыткий ты для чудовища, который ни штаны сшить, ни огня высечь не умеет. У мэтра голова кружилась, и он крепко от несчастного случая поглупел. С этим сирене тоже повезло. Он бы нормально такую бабу заклинанием уложил. Она б и пальцем не шевельнула. Это большой чародей, ого‑го. Киснет тут у нас со своим талантом. Ну а сегодня очень хреново себя чувствовал. Не хочу говорить о покойниках плохо, поэтому не скажу, что виноват во всем Бамбош. Однако, думаю, это его вина. Вначале он что‑то в трансфере накрутил. Из‑за этого, вероятно, халупа в щепки обратилась, а мэтр Ганус поглупел.
– Откуда ты знаешь, что Бамбош трансфер испортил?
– Потому что слышал, как потом они с Крбликом ругались. Крблик его саботажником обозвал и продажной шкурой. И еще глупцом. Потому что, орал он, откуда такая уверенность, что она была на борту?
– Она? Что за она?
– А мне почем знать, если и у мэтров уверенности не было? Я только сделал вывод, что эту‑то "ее" каким‑то магическим и секретным способом сумели обнаружить и притащить сюда. Ну, специальные агенты бельницкого князька. А Бамбош, взяточник обделанный, им как‑то помогал.
Дебрен перестал переминаться с ноги на ногу и потихоньку задумался о том, как обеспечить себе приличный ночлег. Упоминание о секретных службах его почти разогрело. Почти. Потому что владыка Бельницы фактически был всего‑навсего провинциальным князьком, и агентура у него должна была быть соответственно никудышная.
– Я вижу, толковый ты малый, Ольрик, – бессовестно соврал Дебрен. – Когда вернусь во Фрицфурд, шепну кому следует, что пора тебя продвигать. А еще что‑нибудь ты, случайно, не услышал?
– Вы меня на мякине не проведете, милостивый господин извращенец. Сладкие словечки приберегите для бельницких пограничных кордонеров. А они того и гляди нагрянут.
– А что здесь пограничная стража станет ночью‑то искать?
– А хоть бы и сирену. Ты думаешь, зачем Бамбош ее сразу в овин потащил, хоть она и тяжелая была, а в овине холод? – Дебрен развел руками, показывая, что понятия не имеет. – Потому что в дом, если кто посторонний влезет, то уж вылезти не имеет права, разве что Фрицфурд разрешит. Охрана секретов фирмы, понимаешь? А уродину если не сегодня, так завтра княжеские людишки должны были забрать. Бамбош ее наверняка себе для утехи оставил, потому как жуткий он кобелина был, охотник до баб, но, думаю, пуганулся. Когда голубя с информацией в Бельницу выпускал, то объяснял Крблику, что иначе нельзя. Потому что там уже знают, и если подтверждения не получат, то со всеми нами здесь паршивый несчастный случай произойти может. С секретными службами шутки плохи.
Дебрен мысленно выругался, воспользовавшись исключительно неприличными словами. Происходящее нравилось ему все меньше и меньше. В провинциальных княжествах ничто не делается как следует, но есть у них одно общее паршивое свойство: они чертовски маленькие. По коротким трассам голуби, гонцы и группы преследования очень быстро добираются до цели.
– Ты хочешь сказать, что Бамбош у княжеских людей серебро брал, чтобы что‑нибудь для них из веретена перехватить? А потом собирался отдать сирену? Получается, что сирена летела в веретене?
– Понятия не имею. Это ты вроде бы сюда на веретене прибыл. Во что, должен тебе твердо сказать, я нисколько не верю. Любой дурак знает, что трансферовать можно только с одного портодрома до другого.
Дебрен не собирался углубляться в профессиональную дискуссию и поставлять новые элементы в копилку знаний каждого глупца.
– Расскажи мне о сирене, Ольрик.
– А ты уйдешь? Мне спать охота, а с таким извращенцем под боком… Сам понимаешь. Откуда мне знать, не лазишь ли ты по стенам, как паук? Или, может, ядом прыскаешь, который дверь прожжет. Мало тут мутантов по лесу шляется?
Кажется, обещание, данное под давлением, не считается обязательным. Дебрен где‑то об этом читал. Но пожалуй, в каком‑то нелегальном издании. Хорошо б выглядел этот мир, если воплотить в жизнь столь рискованный принцип.
– Если дашь башмаки и что‑нибудь на спину. – Решение далось ему довольно легко. – Голышом я отсюда не уйду, думаю, это очевидно.
– Очевидно? – возмутился Ольрик. – Очевидно то, что ты шантажист, вот что! Гляньте‑ка на него, умника. Приплелся голый, и нет, чтобы подобру‑поздорову уйти, так еще требует дать ему башмаки и одежду да, наверно, и малость серебра, а? Ну ты и мошенник бессовестный! А ну пшел в лес, да побыстрее!
– Если расскажешь о сирене, может, и пойду. Что с ней случилось?
– Э, так вот где у тебя свербит… Как же я сразу‑то не допехал? Наверняка потерялась, каким‑то отвратительным баловством в кустах занимаясь. Правду люди говорят, что от сиреньего пения мужик дурнеет, ум у него размягчается, а кутас твердеет. С тобой тоже так было, а?
– Нет.
– Ты так сразу‑то не отпирайся, Дебрен. Потому как мужицкую слабость к чудовищнице‑соблазнительнице я еще понять и простить могу. Но если ты не человек, отуманенный сиреньей самочкой, то за кого же тебя принимать? За ихтиёла? Или, может, скорее за сиреньего самца? Э?
– У сирен самцов нет.
– Ты меня, знаешь, в рыбологические диспуты не втягивай, а просто положи руку на сердце и поклянись жизнью, что у тебя никогда чешуи не было.
Дебрен чуть было не прикрыл ладонью замерзший сосок. Но в последний момент вместо этого принялся растирать левое ухо. Чувствовал, что выглядит это глупо. Он готов был хватануть себя по синим от холода щиколоткам. Такие клятвы силы не имеют. Достаточно заглянуть в биографии крупных политиков. Чем крупнее лжец, обманщик, хитрец и ханжа, тем он не только дольше сидит у власти, но и марает мир своим присутствием.
Однако внутреннее сопротивление переломить не сумел. Никто пока что не доказал, что, нарушая клятву, можно умереть. Но ведь не доказали и обратного.
– Ну хорошо, – проговорил немного приглушенным голосом Ольрик после долгого и многозначительного молчания. – Признаться, этого я, несмотря ни на что, не ожидал.
Дебрен какое‑то время раздумывал. Потом решился.
– Я хочу знать, как все происходило, – сказал он, растирая руки. Другие органы гораздо настойчивее требовали массажа, возвращающего кровообращение, но большую их часть невозможно тереть и разминать в руках, не теряя при этом достоинства. А сейчас, когда в глазах паренька он перестал быть человеком, а стал представителем чуждой формы жизни, он должен был вызывать по меньшей мере осторожное уважение. Хотя предпочтительнее было бы умеренное изумление. – Или ты мне скажешь, или до конца жизни не подойдешь ни к одному крупному водному бассейну. Начиная с канавы и выше. Мы, сирены, умеем притаиться в любой луже. Поэтому так мало о нас слышат. Искусство камуфляжа мы впитываем с икрой матери. И мстительность тоже.
Было слишком темно и слишком далеко, чтобы увидеть реакцию дурачка из башни.
– Зачем же сразу пугать? – Дебрен облегченно откашлялся: голос звучал на радость плаксиво. – Я разговаривал совсем недолго, откуда мне было знать… То есть, конечно, – быстро поправился Ольрик, – ваша уважаемая сам… ну, жена… ну, говорила об этом, но в основном Бамбошу и мэтру Ганусу. Всего я подробно не слышал. Да и относительно вашей благородной особы у меня были сомнения. Ведь вы сюда вполне в человеческом обличье пришли, а то, что без волос, так что такого? Мало, что ли, лысых среди двуногих? Да и в тех… ну… других местах, я бы так сказал… Вроде бы в столичных домах утех половина девок тоже бритвами пользуются, так почему бы мужику не… Мода есть мода, через нее не перешагнешь.
– Давай покончим с цирюльничьей тематикой, – холодно предложил Дебрен.
– И верно, – облегченно согласился подмастерье. – Ну вот, короче говоря, я предпочитал помалкивать, чтобы этой уважаемой особе хлопот на голову не прибавить. Мало, что ли, она обид от этих мерзавцев, мэтров этих, получила? Как вспомню, так все еще зубами скрежещу.
– Понимаю, что ты только потому не пришел ей на помощь, что…
– Нельзя мне с поста уходить, – воспользовался подсказкой Ольрик. – От установщика зеркал зависит жизнь многих людей. Но в конце концов я бы не выдержал и спустился, чтобы призвать наших развратников к порядку, честное слово. Только дело в том, что женщина ваша ни в какой помощи не нуждалась. Боевая баба. Что надо! Под конец‑то она уже запросто с Бамбошем играла, как кошка с мышью. А уж умна! Другая‑то не догадалась бы, что на санях, хоть даже и без коня, потому как он подох у нас, быстро в деревню к пограничникам можно спуститься. А она – сразу докумекала. Ну вот, взяла, и сани вместе с овином подожгла… Погра…
– Не ври, Ольрик. Сопляк ты и на службе, потому тебе многое прощают. Но не вранье.
– Э‑э‑э… Ну, значит… Малость‑то об одежде шло дело. И башмаках. Ну и провианте. Госпожа сирена потребовала много чего в дороге полезного. Дескать, если не дам, то она станцию сожжет. Или даже… – Ольрик замолчал, на этот раз надолго.
– Даже что? – поторопил его Дебрен.
– Мэтра Гануса убьет. Теперь молчал магун. Долго.
– У меня в башне есть только то, что на мне. А холодина такая, что… Да и я сразу понял, что она так только… ну, пугает… Я знал, что не убьет она старика. Благородная госпожа, Дебрен. Ты должен быть счастлив.
– Ты сказал, что она говорила обо мне, – напомнил Дебрен, немного опасаясь затрагивать эту тему. Парень был не из сообразительных, но когда его заставляли говорить о фактах, он мог из этих фактов сделать достаточно очевидный вывод. И забыть о страхе. А это было бы скверно. Что бы ни случилось, страх Ольрика и его вера в сиреньего самца будут если не спасительными, то по крайней мере полезными.
И что его, черт подери, дернуло спрашивать об этом?
– На дороге я ее высмотрел, потому что, здесь сидючи, человек со скуки по сторонам смотрит. Ваша госпожа, увидев башню, сразу же в чащу прыгнула и потом очень осторожно подкрадывалась, долго на лес поглядывала, не убежать ли, дескать. Наконец решилась, вылезла, сосновой веткой грудь скромно прикрыла.
– Только грудь? – Этот вопрос, осторожно говоря, тоже ему совершенно не был нужен. Чума и мор! Старый мужик, того и гляди поседеет, а от любой брехни о голой бабе дуреет. Не иначе как от холода. Да, конечно, от холода.
– Потому что внизу она себе малость чешуи… ну, значит, довольно много, хотел я сказать, оставила. Не думайте, что… Ну, вас‑то не опозорила. То есть… Не в том смысле, что хороший у вас вкус, а только… Очень даже скромно сюда…
– Ольрик, не занимайся словоблудием, говори по существу, что видел и слышал. За правду, хоть и откровенно грубую, морду не бьют. Ни тем, кто рассказывает, ни жене. Я сам сюда голым по не зависящим от меня обстоятельствам пришел, так и других за наготу осуждать не собираюсь.
– Очень разумный подход, – поддакнул Ольрик. – Ну, так на чем я… Ага. Вышла ваша супружница из кустов, коленом о колено от холода потирает, а может, от робости, потому как и обычной бабе ногу от конца до конца стыдно постороннему показывать, а что уж говорить о сирене. Ну и спрашивает мэтров, не портодром ли это Телепортганзы. Заметьте, господин Дебрен, что смеяться наивности вопроса я не намерен. В конце концов, сирены не могут знать о телепортодромах, ведь их‑то стихия – вода.
– Давай покороче. Холодно здесь.
– Правда. Ну.вот, слово за слово они договорились, что это бельницкая территория, но станция подчиняется верленской Телепортганза. Ну, госпожа обрадовалась и продолжала толковать, что ее муж тоже работает на вашу фирму в самом Фрицфурде, хоть он и иностранец, а она к нему аж из Думайки летит и…
– Из Думайки? Так она сказала?
– Я сам слышал. Хоть в стороне стоял и довольно далеко.
– А как мужа звать, не говорила?
– Ну, что значит как? Ведь…
– Да, знаю, – быстро бросил Дебрен. – Я имею в виду, было ли мое имя упомянуто в разговоре.
Ольрик ненадолго задумался. Магун надеялся, что над ответом, а не над причиной таких странных вопросов. Он и сам не понимал, зачем поднял эту скользкую тему.
– Честно говоря‑то, пожалуй, нет. Думайку я запомнил, потому что мне когда‑то один знакомый говорил, что, начиная с этого места, у людей нёбо черное.
– Не скажи так, если в район Думайки попадешь. А она сама, жена моя, вам не представилась?
– Ну… что‑то вроде… Нет, не знаю. Мне не все удалось услышать, потому что Бамбош велел ближе к лесу стоять, чтобы в случае чего дорогу беглянке преградить. Да, впрочем, долго они тогда не разговаривали. Он сразу осклабился и говорит: "Знаю, знаю, а как же, это друг мой сердечный, ваш муж‑то", а когда Крблик, как я раньше сказал, предательски сзади хватанул госпо… госпожу…
Дебрен сделал вид, что не понял.
– Потом ее связали и утащили в овин, так? А в овине? Как думаешь?
– Я там не был, – быстро ответил Ольрик. – Клянусь.
– Я спрашиваю, что ты об этом думаешь, а не о том, был ты там или нет. Долго это тянулось? Они успели?..
– Наверняка нет. Только ушли, и уж крики послышались, звуки с применением разных всяких инструментов… Ну и тут же они из овина вылетели. Бамбош с топором, который ваша потом в лес упер… я хотел сказать, унесла, и ваша с черенком. Говорю вам, господин сирен: хороший это был бой. На турнире такого не увидишь. Аж мелькали… э‑э‑э… разными всякими…
– Представляю себе. И что дальше?
– Дальше госпожа сирена Бамбоша на палку насадила, как, скажем, угря, штаны с него сорвала и… ну… в овин… ну… убралась.
– Только не крути, Ольрик. И не пытайся убедить меня в том, что она фетишистка и штаны вашего сукина сына так ее заинтересовали.
– Я не пытаюсь, – сказал тихо и послушно парень. – Просто мне стыдно признаться. Потому как из‑за незнания и юношеского возбуждения, ну… выстрелил несколько…
– Из пращи? – Меховая шапка утвердительно кивнула. – Попал?
– Да что я, стрелок классный, что ли? Если б я так легко попадал, то десять раз подумал бы, прежде чем в человека камень шибануть. Просто поскольку обычно я не попадаю, то рука сама ремень закрутила. Знаете, как это бывает. Молодежь пострелять любит.
– Благодарю за искренность. И за то, что не попал, тоже благодарю. Что было дальше?
– Госпожа сирена отыскала старое корыто, потому как мы здесь когда‑то свиней разводили… ну и, на осадный или черепаший манер под тем корытом прячась, напала на дом и мэтра Гануса в полон взяла. А поскольку ничего достойного там больше не нашла, то сначала мне угрожала, что порубит его у меня на глазах, а так как я не отступил, то забрала что из одежды было, схватила Гануса, топор, огонь под овин подложила и умчалась в лес. На восток.
– В сторону Бельницы? Ты уверен?
– Абсолютно. Ее еще за Косульей лужайкой было с башни видать, а это почти в миле отсюда, если по прямой.
– Хорошие у тебя глаза.
– В моем деле это главное. А их легко можно издали узнать, потому как они здорово на пару‑то выглядят. Шли будто пьяные, крепко обнявшись.
– Она и Ганус? – удивился Дебрен. – Так уж друг дружке по душе пришлись?
– Так я разве не сказал? Она здорово хромала, едва на ногу наступала. Во время боя‑то еще кое‑как, а потом, когда боевой пыл угас, то ей приходилось топором подпираться, чтобы не упасть. Думается, потому Гануса и забрала, за подмогой бы он наверняка не побежал, да и тот кол, которым она меня в башне подперла, тоже, вернее всего, не вытащил бы. Скверно у него с головой, ох скверно. Но идти может, так что подпорка из него получше, чем топор.
– И пошли на восток, в Бельницкую котловину? – удостоверился магун. – По этой дороге? А другой дороги покороче не было?
– Для людей – нет, – не колеблясь ответил Ольрик. – А для сирен – не знаю. Может, ваша супружница обратно хотела ноги на рыбий хвост поменять и на заднице, как на санях, по склону съехать.
– Вполне возможно. Скажи мне еще…
– Едут! – вдруг крикнул Ольрик и метнулся к юго‑восточному углу башенной террасы, в приступе радости сорвав с головы шапку. – Едут, господин Дебрен! Факелы у ручья видны! Это кордонеры!
Дебрен ненадолго задумался. Второй раз за день он пожалел, что техника трансферования не позволяет прихватить с собой игральные кости либо монету. Некоторые проблемы лучше всего разрешать с помощью орла и решки.
– Далеко ручей?
– Через десять бусинок здесь будут! – радовался Ольрик. – Ну, мчатся! Аж огонь факела совсем плоско тянется! Розовое пламя, магией улучшенное. Это пограничная стража наверняка. Ни у кого больше таких факелов нету.
Монеты не было. Выбирать меньшее зло приходилось самому. Как всегда. Чума и мор, так на кой ляд он нанялся в крупную фирму, в которой величайшее достоинство – делать то, что велят, и не очень задумываться?
Фирма. Ну конечно, если не знаешь, что делать, делай то, что хорошо для фирмы. Большой, теплый, светлый дом с цветами под окнами. Дебрен, ты уже прошел полпути, скромно говоря. Дом совсем близко.
Нет, все впустую. Он замерз, утомлен и несчастен, но в добрых намерениях у него пока недостатков не было. Ему не нужны были стимулы. Нужна информация. Как Пекмуту. Потому что, по сути, дело в информации. Скандал тут ни при чем. Скандал можно загасить. Рано или поздно. Просто позже это обходится намного дороже. Но действительно ценны только знания. Пекмут – холерик, порой реагирует слишком бурно, но наверняка согласится с такой постановкой вопроса.
И что из этого следует? Абсолютно ничего. Огромное неизвестное "за" и такое же неизвестное "против". Остаться или уйти? На обеих чашах весов могла лежать смерть. Что‑то неладное творилось на здешней станции. Он прибыл, чтобы узнать истину, но Пекмут, посылая его в этот рискованный полет, гораздо больше заботился о том, чтобы истину замять. Однако свои знания – не бесценны. Несколько выше всегда ценилось незнание супротивной стороны.
Бельницкие кордонеры мчались во всю прыть по обледеневшей горной дороге. Они наверняка не были чародеями, а значит, рисковали лишь немногим меньше, чем рисковал он, залезая в веретено одноразового пользования. Пограничные стражи. Ежедневно общающиеся с таможенниками. Меньше всего склонное к самопожертвованию, наиболее коррумпированное, отлично живущее, а значит, и ценящее свою жизнь армейское подразделение. Которое мчалось сейчас что есть сил, чтобы…
Вот именно, чтобы что? Ведь не для того же, чтобы прийти на помощь нуждающимся. Они спешили, как Дебрен. Почему бы не продолжить аналогию? И не предположить, что цели у них одинаковые?
Но это не ответ. Потому что он все еще был в состоянии работать, вести переговоры, обещать, изворачиваться и не проливать ни капли крови. А они? Люди рассудительные, презирающие бескомпромиссность, но не презирающие серебро? Мало кто по определению столь готов к разумным предложениям, гибок и избирательно слеп, как сотрудники пограничных служб. Он почти наверняка договорится с ними. И почти наверняка не выйдет из леса, если откажется от переговоров.
Выбор стал удивительно прост. Вот как логика побеждает монету с орлом и решкой.
– Ольрик! Мэтр Ганус здорово поглупел?
– Что? А… ну, крепко. Обслюнявился сильнее, чем мой дед. А дедушка последнее время все зубы себе поломал, постоянно сабо с хлебом путал. Мне думается, от Гануса уже никакого толка.
Теперь выбора практически не было. Пекмут не колебался бы ни мгновения.
Она пробила тупым концом крупного мужчину. Навылет. И в драке – что еще больше поднимает ранг проделанного, потому что в драке почти никогда не удается ударить изо всей силы. Значит, она – чудовище из разряда самых опасных. Наделенное хотя бы остаточным магическим даром, потому что замена хвостового плавника на отлично действующие ноги – дело серьезное.
Холера! Надо как следует приглядеться к разваленному стогу. Он искал следы свалившихся с неба, вот и нашел. Но кто знает, что он нашел бы, если б искал гнездо, укрытие? Может, она просто вылезла оттуда, привлеченная видом летящей с неба жратвы? Кто знает, чем питаются сухопутные сирены, способные бегать по лесу?
Надо быть идиотом, чтобы вообще задумываться над выбором. Здесь были печь и каша. А через пару бусинок наверняка и какая‑нибудь шуба найдется. Черт с ними, с обслюнявленным Ганусом и сиреной из Думайки.
Под Думайкой, в реке Лейч, никогда не водились сирены. Невелика потеря, если и дальше не будут. Обойдемся. Достаточно утопленников и водяных: рыбы и раков в реке все меньше и без сирен. Какое ему дело до…
Однако он чувствовал, что даже теперь, дрожа от холода и начиная слегка клацать зубами, не сможет обмануть себя. Даже теперь. А что потом, когда он окажется в кресле заместителя телепортовика, будет посиживать в теплом кабинете, бить баклуши, как всякий отдающий распоряжения начальник, и, не имея более интересного занятия, вспоминать грехи молодости? В какой провал памяти запихнет таинственную сирену с Чернухи? И чем запалит этот провал? А заваливать скорее всего придется. Нужда заставит.
Несколько бусинок. Необходимо воспользоваться этим временем и соскоблить с себя жир и сажу, облепившие его, пока он дремал на кухонной плите. Располагающая внешность – половина успеха при переговорах.
Зачем она сюда явилась? Почему пряталась в зарослях от людей из Бельницкого княжества и обрадовалась, увидев сотрудников Телепортганзы? Что это за разговоры о муже во Фрицфурде и полете к нему? Сирены не летают. И груди сосновыми ветками не прикрывают. Разве что те, которые из теммозанских краев, где свихнувшиеся язычники рады бы прикрыть женщинам все, что только можно. Если, конечно, в тех песках вообще водятся какие‑то сирены. Но здесь же Биплан. Очень сухопутный Биплан. От него можно запросто докинуть беретом до соседнего Морвака, единственного достаточно крупного королевства, которое ни сейчас, ни когда‑либо раньше не имело выхода к морю. Само присутствие водной сирены в таком месте могло отравить любопытствующий ум до конца жизни.
Ну – и еще Думайка. Он родился там и хоть довольно рано отправился в мир, но ведь иногда все же возвращался. Последнее время чаще ночами, прикрывая лицо капюшоном, но это только ухудшало дело. Запретный плод пахнет гораздо слаще. И делится своим запахом с каждым, кто хотя бы слегка прикоснется к нему.
Можно было бы спросить ее о…
О Махрусе сладчайший! Что копошится в этой несчастной, опаленной, как у свиньи, голове? Сентиментальная болтовня и баба‑уродина с огромными ступнями?
Не делай этого, Дебрен! К большому, светлому, теплому дому с видом на красивый сад ведет не эта дорога. А ту, правильную, ты уже наполовину прошел. Дом близко, а в доме может… может, несмотря на все…
– Ольрик! Ты меня хорошо слышишь?
– А чего б не слышать? Вы ж на месте стоите, хоть и подпрыгиваете от холода.
– Скажи кордонерам, что я пошел искать. И здешних, и выпавших из "кишки". Потому что Ганза не только за своих людей отвечает, но и за пассажиров тоже.
– Верно ли я вас понял, господин Дебрен?! Хотите в лес пойти?! Сейчас?! У вас что, ум за разум зашел?
– И еще скажи, что наши подкрепления из Фрицфурда уже в пути. Потому что – повтори им еще раз – мы наших в беде не оставляем, так что княжеские кордонеры могут возвращаться домой, тут им делать нечего.
– Так ты действительно из Фрицфурда, Дебрен? Не шутил? – Дебрен развернулся на пятке и направился к дому. – Останься, не делай глупостей! Погибнешь там!
Ольрик был всего‑навсего установщиком зеркал, не телепатом. Но магуновы мысли, пожалуй, читал.
Яма оказалась гораздо глубже, чем он предполагал. Нога погрузилась в снег по самый пах. Дебрен грохнул сначала котелком по обледеневшей земле, а потом лбом о котелок. В глазах потемнело – немного от неудачно самортизированного падения, немного от потери светового шарика, который, слушаясь заклинания, держался на стопу выше бровей и в сажени перед головой. Стопой выше и саженью дальше сейчас, чума и мор, перед ним была либо сплошная скала, либо промерзшая земля. Холод! И еще раз чума и мор! К черту пошла вся работа, его аж хватануло между ушами и верхней частью позвоночника, когда засевшее в подсознании заклинание пыталось удержаться в положенном месте. Но еще не родился тот, кто бы изнутри наполнил скалу светом.
Дебрен отрыгнул всю съеденную кашу – во всяком случае, ту, которую не успел переварить. К счастью, ее было немного. Или, скорее, к несчастью. Ужасно много энергии пролетело впустую сквозь его окостеневшее тело. Почти без пользы, как вода сквозь сито. А ведь еще не полночь.
Господи, как холодно! Он не в состоянии был даже схватить губами хоть немного снега и очистить пищевод от заполнявшей его кислятины. Снег холодный. А он ненавидел холод. Теперь – больше, чем когда‑либо.
Надо подняться и идти дальше. Пожалуй, это удастся. Пожалуй, он не сломал ногу. Пожалуй, боль сломанной ноги пробилась бы сквозь онемение?
А может, остаться здесь? Забиться в снег, как маломерки из северного Драклена, которые вроде бы рождаются, живут и умирают от старости в домишках из ледяных блоков? Он что‑то об этом читал. От скуки. На раскаленной, как печь, в огне южного солнца галере "Арамизанополисанец", мечтая об осколке северного дракленского ледяного домишки, который можно было бы бросить в теплую, как бульон, затхлую воду, скупо приправленную вином. Даже трудно поверить. Неужто и вправду он, Дебрей, плавал в такой роскоши? В собственном поту?
Надо встать. Яма в снегу – вещь хорошая, если у тебя есть что‑нибудь на хребте, кроме собственных позвонков. Голому она не поможет. Ну, Дебрен, шевелись!
– Замри! Не то пристрелю!
Окрик был негромкий. Точнее – приказ. Голос – женский. Хрипловатый, деловой голос. Требующий серьезно и буквально выполнять сказанное. Дебрен неподвижно замер в заполненной глубоким снегом канаве. Пытался вспомнить, как выглядело все кругом, прежде чем он хватанулся лбом о воткнувшийся в сугроб котелок и тем самым погасил шарик. Это было нелегко, потому что он пользовался направленным светом, который трудно наколдовать, потребляющим меньше энергии и не бьющим в глаза. Свет падал на землю и хорошо указывал дорогу. Однако по сторонам было хуже, а с верхом – и совсем скверно. Слева раскинулся покрытый сеткой трещин откос, вдоль которого он двинулся, вглядываясь в следы беглецов. Именно оттуда ему угрожали. Паршиво. Уступ был высокий и длинный, даже при дневном свете пришлось бы долго присматриваться, чтобы увидеть сирену, а это, несомненно, была она. Сомнительно, чтобы по склонам Чернухи в эту ночь шлялась какая‑нибудь другая воинственно настроенная зверюга, в голосе которой невозможно уловить признаков страха. Это в равной степени касалось всего Лонска и, пожалуй, некоторых соседних стран. В середине декабрьской ночи горные леса Биплана были наверняка так же безлюдны, как вызывающий ужас югонский Сухар.
– Если ты та, которую я ищу, – сказал он медленно, – то не выстрелишь. Во‑первых, не из чего…
– Тише.
Она находилась довольно далеко, по меньшей мере в десяти шагах. Только поэтому не говорила шепотом. Дебрен сразу догадался, в чем дело.
– Я один, – сказал он. Тихо.
– Не вижу факела. А свет видела. Где второй? Говори, или…
– Второго нет. Это был волшебный огонек, не факел.
Он немного рисковал, но и надеялся на удачу. Людей, пользующихся магией, лучше убить поскорее, если их сочтут врагами. Но с другой стороны, чародей, которого не убили сразу, мог потом чувствовать себя в большей безопасности.
Что‑то зашуршало наверху и немного позади. Тихо стукнул скатывающийся с откоса камень, который тут же мягко шлепнулся в снег.
– Где у тебя… Ты голый?
Значит, она только сейчас его увидела. Или врала. Разбитая голова пока что в расчет не шла.
– Прикрыться нечем, – сказал он с горечью, слегка постукивая зубами. Хотя она была где‑то высоко и позади, он крепко прижал котелок к животу. К нижней его части. Не только потому, что каша хорошо держала тепло и котелок все еще немного согревал. – А неплохо бы. Прости за такой вид, госпожа.
– Ляг лицом к земле. Руки в стороны.
Наверху наверняка не было недостатка в камнях. Впрочем, возможно, она не умела их бросать, а может, не была уверена, что попадет в человека, которого загораживают ветки деревьев и кустов, какие‑то валуны, выпуклости откоса. Возможно.
Он предпочитал не выяснять. А еще предпочитал не задаваться вопросом, умеют ли сирены быстро изготавливать луки и стрелы из подручных материалов. У нее был топор, была одежда, которую можно разорвать на полоски, а из них свить тетиву, вокруг – полно деревьев. Боевого оружия в таких условиях не соорудишь, но легкий лук против мелкой зверюшки – да. А голый или даже легко одетый человек – недурной аналог мелкой зверюшки. Если посчастливится и стрела угодит не в кость, то можно прикончить его с первого захода. Не сразу, конечно, – но тем хуже только для него.
Дебрен лег, осторожно отставив котелок, и раскинул руки. Замерз он настолько, что соприкосновение со снегом почти не почувствовалось.
Он слышал, как она спускается, осторожно выбирая дорогу на крутизне. Это тянулось долго, хотя на ней были неплохие башмаки с каблуками. Продвигаясь вслед за сиреной и мэтром Ганусом, он не сразу понял, у кого из них на ногах отличные солдатские башмаки, а у кого мягкие туфли. У обоих были одинаково большие ступни, а сирена явно пыталась обмануть возможную погоню, выбирая наименее заснеженные места, каменные горбы или обледенения, но в конце концов стало ясно, что владелец башмаков здорово хромает и скорее всего именно он пользуется спутником как живой подпорой, нежели наоборот.
Несмотря ни на что, она шла довольно быстро. Он повторил это про себя, когда она остановилась над ним и предостерегающе уперлась каблуком в спину. Эта нога была только наполовину нормальная, а вес тела лежал на правой ноге. Она могла быстро отскочить. Ударить ее локтем в голень…
"О Господи. Этот голос… Нога на спине…"
– Наверняка лежишь ты вот так и думаешь: "Велико дело, это ж девчонка…" – Хрипловатый голос оборвался, как срезанный бритвой.
О Господи… Невероятно. Такие вещи попросту не…
– Что… – Он слышал, как она сглотнула слюну. – Что… у тебя на ягодицах? Шрамы… Это… это ведь не от вил, правда?
Достаточно было повернуть голову. Луна светила ярко, а деревья, как всегда на круче, росли редко. Света было достаточно при расстоянии, равном женской ноге. Даже такой длинной.
– Нет, – сказал он, впервые дрожа не от холода, а по другим причинам. Краем глаза он видел падавшую на снег тень от длинного топорища, но боялся не удара. Внезапно он начал бояться разочарования. – Это шар. Магический. Взорвался. И осколки… Ну, видно же, что осколки…
– Махрусе сладчайший! – От возбуждения у нее забулькало в простуженном носу. – Дебрен?! Ты?
Нога быстро соскользнула с позвоночника. Девушка тоже. Тень, которую видел Дебрен, казалась пораженной ударом молнии.
Он приподнялся на колени, но не повернулся к ней лицом. Руки держал у живота. Хотя впервые совершенно без особой нужды. Ему первый раз не было холодно – там.
– Откуда ты тут взялся?
Он оглянулся через плечо. В конце концов, это надо было сделать.
Больно не было. Он стоял голым на снегу, лысый и облепленный всей дрянью, остающейся на кухонной плите, которую моют раз в год. Женщина была крупнее, чем он ее запомнил, фигуру скрывал овчинный тулуп и мужские штаны, а пальцы стискивали топорище, вместо того чтобы сжимать ему руки. Капюшон отбрасывал тень, а одежда воняла так, словно ее содрали с козла. Однако глядеть ей в глаза не было больно. Потому что они сияли внутренним светом, несмотря на покрывающую лицо тень. А сквозь запах пропотевших тканей и шкур пробивался легкий аромат мяты.
– Привет, – сказал он, тщетно пытаясь сдержать улыбку. – Привет, Ленда. Ты понятия не имеешь, как… – Он не закончил: холод брал свое и нагло напоминал о том, что существуют вещи бесконечно более важные, чем какие‑то там мимолетные чувства. – Хорошо, что ты здесь. У тебя случайно нет лишнего кожуха? Еще полклепсидры, и я окоченею.
Она не шелохнулась, не помчалась в лагерь за огнем, кипятком и теплой одеждой. Скорее всего не потому, что лагеря не было. Собственно, он не видел ее лица. И не должен был этого знать. Но он знал.
– Прости, что повторяюсь, – проговорила она очень тихо. – Но что ты тут делаешь? Откуда взялся в Бельнице?
– Где? А… да, Бельница, действительно. Прилетел трансфером из Фрицфурда. Я писал тебе, что получил работу во Фрицфурде. Ты, надо думать, его получила. Мое письмо.
Он надеялся, что она возразит. Он отдал бы за это отрицание, за ее удивленный взгляд тот несчастный кожух, которого у него не было и который ему так хотелось иметь. "Письмо, Дебрен? Какое письмо? Ты посылал мне письмо? Серьезно? Это ж надо!"
– Конечно, – кратко подтвердила она. – Только я спрашиваю не о Фрицфурде и не о твоей тамошней жизни. Меня интересует твое присутствие здесь.
Разумеется. Надо быть законченным идиотом, чтобы обольщаться почти полгода. После трех торжественных заверений, что адресат получил сообщение. И после знакомства, которое продолжалось самое большее двадцать клепсидр, к тому же с перерывами. Он встречал множество людей, с которыми общался дольше, целые дни и недели, и которых не узнал бы ни по голосу, ни по внешности. Ее он помнил, но она его, возможно… Ну, скажем, эти его шрамы ниже спины у нее с чем‑то ассоциируются. Имя тоже в памяти осталось. В "Розовом кролике" происходили необычные вещи, так что она, возможно, даже не прошла бы безразлично мимо, встретив его на улице. Вот и все. Не более.
– Преследую кое‑кого… Женщину. Возможно, сирену.
– А, верно, – кивнула она капюшоном. – Ты на галеру нанялся, когда мы с тобой расстались. Насколько я понимаю, рыбацкую. Специализировавшуюся на ловле водных дриад. Ничего странного, что на такую работу наняли магуна. Схватить двуличную сирену, которая, спасаясь от сетей, прячется милях в пятистах от моря по лесам и горам, дело не простое. Наверное, тебе много за голову сирены платят, мэтр? Ох, прости… за плавник.
– Не ехидничай, княжна. Я за голой женщиной шел, которая, возможно…
– Ага, голая баба, – прервала она с той же показной серьезностью, показным желанием принять за чистую монету все, что он скажет, и показным уважением. – Этого мне достаточно. Нам обоим уже куда больше тринадцати, так что и пояснять нет нужды. Я понимаю и не спрашиваю, почему ты носишься по лесу голышом.
– Откинь капюшон, – проворчал он.
Она отступила на полшага. Капюшон, конечно, не сняла.
– А кожух не надо? – бросила она зло.
– Слишком холодно для удовольствий, – криво усмехнулся он. – А что касается той, за которой я шел… Возможно, она из нашего веретена вывалилась. В нем летели две женщины. Одну я нашел мертвой, а вторую…
Он замолчал. Вспомнил кое‑что. Хорошо, что сейчас. Лучше было б не знать, но… хорошо, что сейчас.
– Вторую мертвой найти не удалось? – язвительно поинтересовалась она, хотя молчание начало затягиваться. – Поэтому тебе пришлось махнуть рукой на удобства и бегать по лесу за несносной бабой? Одни беды с этими бабами, а?
– Так я тебя искал? – спокойно спросил он.
– По‑твоему, я похожа на сирену?
– Единственный свидетель, оставшийся на станции живым после того, как она их посетила, говорил о сирене. Пьяным он не был. – Они помолчали. – Ленда… почему мы так разговариваем?
– Потому что ты со мной через плечо разговариваешь, как одна баба с другой в очереди к городскому колодцу. Наверное, потому, что ты не баба, хоть с посудиной сюда приплелся. Если тебе неудобно, то отвернись. Напоминаю: мы познакомились в "Розовом кролике". То, как ты выглядишь, я как‑нибудь выдержу. Впрочем, темно. А ты – чародей. Можешь в любой момент себе какой‑нибудь большой лист, например, лопух, наколдовать.
– Почему ты злишься? – уточнил Дебрен. – Вот о чем я спрашиваю.
– А зачем ты голову обрил?
Ей не было интересно. Она просто огрызалась. Этого он не понимал, но понимал одно: он терял время и деньги, сочиняя и отправляя ей то письмо.
– Если я ищу именно тебя, то ты должна знать, что случилось с моими волосами. А если нет…
– То волосы у тебя по‑прежнему есть, Дебрен. – Она с трудом сдержалась, но все‑таки голос у нее слегка дрогнул. – И брови, и ресницы…
Он хотел бы вскочить, прижать к плечу ее лицо. Но топором между глаз отхватить не хотел. Ни тем более проглотить унижение. Это не могло быть тем, что ему казалось. Она просто зла. Не потому, что случившееся досталось именно женщине. Каждый имел право беситься.
– Ну вот и ответ, – буркнул он. – Ленда, из того, что я слышал, мне ясно, что и на тебе тоже мало чего осталось, когда ты из "кишки" вывалилась. Ты знаешь, что за удовольствие нагишом на морозе по снегу бегать. Давай не будем затягивать треп. Дай мне чем‑нибудь укрыться, иначе я сейчас подохну от холода.
– Ляг, – сказала она – на этот раз уже спокойно.
– Что? Надо…
– Лицом к земле. Знаешь как. И никаких резких движений.
– Ты с ума сошла?
– Пусть так. Я жуткие глупости в последнее время делаю. По сравнению с ними треснуть тебя топором по голове – пустячное дело. Так что лучше не проверяй, насколько у меня разум отшибло. И без битья признаюсь, что сильно.
Она не шутила. Дебрен, лихорадочно сканируя, улегся крестом на снегу. Пытался найти объяснение. Сглаз, порча, наркотики, даже камуфлирующие чары, хоть и не очень хотелось верить, что кто‑то мог настолько подделаться под Ленду Брангго, с двойным "г".
Она ловко, не оставив больших шансов бывалому вояке, уж не говоря о таком воине, как он, прижала его коленом к земле и связала руки за спиной. Ненужной боли не причинила. Никаких сомнений – это Ленда.
С выявлением магии дело пошло хуже. Вдвойне хуже. Потому что, во‑первых, он что‑то почувствовал. А во‑вторых, не знал что. След был такой слабый, такой летучий… Собственно, не о чем было говорить, такой силой и кота не спугнешь, хотя известно, насколько чутки породистые кошки. Но частота Дебрену не нравилась. Существуют различные частоты поступления магической энергии: есть легкодоступные, есть такие, до которых добраться могут только архимэтры, есть доступные теоретически, которые исследователи пока что штурмуют безуспешно, ну и есть такие, которых в соответствии с теорией никто никогда не сумеет распознать.
То, что почувствовал он, было удивительно близко к третьей категории. А то и к четвертой.
Дьявольщина! Вот что делает мороз с голой и безвольной головой.
– Как трехдневная щетина, – сказала Ленда. И слегка провела по его голове. Он одеревенел от изумления. – Коротковато, если стричь ножницами. Тебя обрили? Но почему так давно? Три дня назад я еще не знала…
Она не докончила и встала. Дебрен лежал, уткнувшись лицом в снег, дрожал и раздумывал, как подняться с земли, сохранив при этом остатки достоинства.
Независимо от того, где были связаны руки. Может, даже лучше, что получилось именно так. Будь руки свободными, он не знал бы, что с ними делать. А пользоваться ими так, как он поступал до сих пор, значило окончательно выставить себя на посмешище. В конце концов, они познакомились не в церкви.
– Зачем ты это делаешь? – Он решил, что деловитость – лучший щит. – Ты меня боишься?
– Нет. Просто не хочу, чтобы ты меня случайно прикончил. Или, еще хуже, одурманил какими‑нибудь чарами. По старому знакомству, Дебрен, если тебе подвернется случай и ты сумеешь, то лучше уж убей. Я тебе без нужды боли не причиню, так и ты меня на муки не осуждай. Согласен?
– О каких муках ты говоришь?
– Просто так болтаю, на всякий случай. Ну вставай, а то у тебя все твое хозяйство к земле примерзнет, а в родне у тебя девки только… – Она вдруг умолкла.
– В родне? – повторил он. Повернулся на бок, чтобы взглянуть ей в лицо. Рано или поздно ей пришлось бы осмотреть его спереди, не было смысла затягивать. Это Ленда. Чужая, враждебная, изменившаяся… но Ленда. – Интересно, откуда ты это знаешь? Что‑то я не припомню, чтобы мы о своей родне болтали.
Повернуться на бок, несмотря ни на что, было много легче, чем встать. Не думал он, что со связанными руками окажется таким беспомощным. Чума и мор! Не за что было уцепиться ногами. А без этого не удалось бы встать достойным образом. Просто не удалось бы. Распределение массы в человеческом теле с этой точки зрения задумано не самым удачным образом.
– Мы вообще мало болтали. – Она взяла топор за острие и, опираясь на него, переступила через Дебрека. Наклонилась, свободной рукой схватила его под локоть. Этого было решительно мало, потому что он, не желая выглядеть недостойно, продолжал сопротивляться, но, о диво, она подняла его почти без его помощи. Холера! Медведь – не девка.
– Я подсчитала, – продолжала она, – В "Кролик" ты попал уже после полуночи. Потом спал, пожалуй, до шести, ну ладно, и это считается. Потом вы с молодым Сусвоком на пару шар колдовством в мелкую пыль раздолбали, и тебя клепсидры две не было, потому что ты у цирюльника ожидал, пока он из тебя стеклышки вынет. Потом я клепсидры две по городу моталась, чтобы найти тебе место на лодке и объяснять драбам, что произошло в борделе. А когда ты на барку входил, то уже к пяти подбиралось.
– Помню, – невольно улыбнулся он. – Ты была красная от заходящего солнца.
Она уже давно отпустила его, сейчас они стояли лицом к лицу. Близко. Но также, как тогда. Сейчас тоже свет был у нее со спины. Лунный, холодный. Слишком слабый, чтобы проникнуть под капюшон.
– Сейчас мне это не грозит. – Он обрадовался, что не видит сопровождающей слова усмешки. – Сейчас я на солнце самое большее блестеть буду.
– Ленда… – Он не знал, что сказать.
– Только не вздумай оправдываться. Я когда‑то тебе уже сказала: не красотой я на хлеб зарабатываю. Обойдется. По крайней мере космы под шлемом не потеют, да и блохи меньше кусают. Давно надо было башку под ноль побрить. А возвращаясь к хронологии… Получается тринадцать клепсидр. В том числе два совместных приема пищи и две драки. Первая малосущественна, потому что погибла только свинья. Коротковато наше знакомство, не считаешь?
Из всего лица он видел только ее глаза. В них дрожал холод лунного света, да и то отраженного от снега. Но сами они не были ни холодными, ни жестокими. И не смотрели вниз.
– Зависит от того, как считать, – сказал он, вглядываясь в се глаза.
– А как считаешь ты?
– Уже год и три месяца. Скорее четыре, чем три. Так я считаю.
– Иди первым, – буркнула она. – Туда.

* * *

Землянка была шести стоп в длину и около трех в ширину. У стены можно было присесть, но, пожалуй только согнув шею или полулежа. Входное отверстие – ненамного больше, чем у собачьей конуры, а вдобавок ко всему внутрь набили добрую охапку хвороста, камней и веток, о которые Дебрен сразу же оцарапал все, что только возможно.
Но смысл был. Потому что камни образовывали кольцо, в кольце лежали разломанные на маленькие кусочки веточки, а по веточкам ползали огоньки.
В землянке было тепло. Несло дымом от влажного топлива, гниющим деревом и портянками. Над костерком, насаженные на палки, сушились покрашенные красным туфли. Еще недавно они наверняка были довольно ценными, но от скитания по обледенелым и каменным склонам Чернухи сильно поблекли и стоптались. Дебрена не поразил вид исцарапанных ног сидящего у огня седого мужчины. Его лишь немного удивил размер кровавых полос, уходящих от щиколоток.
Потом он взглянул на лицо греющего руки старика и перестал чему‑либо удивляться. Нужна была хоть крошка мысли, чтобы извлечь из дырявого башмака веточку или камень, который втискивается между обувью и ступней и постепенно сдирает кожу. Глаза магистра Гануса были абсолютно бессмысленными.
– Устроился? – долетел из‑за передней стенки голос Ленды. – Мне надо войти. Но я не хочу, чтобы кто‑нибудь из вас оказался в огне или, что еще хуже, подпалил жилье. Подвинься. И не вздумай толкаться.
Морщась от боли, Дебрен переполз на коленях в противоположный угол землянки и отвернулся, сев у стены и сжав колени, подтянутые к подбородку. Это было столь же неудобно, как и жалостно. Но в истинном море света, которым еле тлеющий костерок заливал помещение, он не мог обрести большей свободы.
– Развяжи меня, – бросил он сквозь зубы, обращаясь к втискивающемуся в дыру капюшону. Ленда вползла внутрь, стараясь не глядеть в его сторону.
– Землянка маленькая. – Она доказала это, заняв все оставшееся место. Уселась, скрестив ноги, у самого огня, совсем рядом с Дебреном. Иначе не получалось.
– Тем более. Нам и без того будет неудобно.
– Не слишком ли ты далеко крючок забрасываешь? – буркнула она, стаскивая чулки и при этом стараясь не свалиться в огонь. – А почему ты решил, что я тебя за дверь не выставлю? Я – девушка, а ты и не брат мне, и не монах. Я опозорюсь, если соглашусь ночевать с тобой под одной крышей. Тем более что ты голый.
– Почему ты такая вредная? Что я тебе сделал?
Под меховой безрукавкой на ней была только тонкая льняная рубашка. Капюшон, криво обрезанный, вернее, оторванный, раньше, вероятно, был частью кафтана светлой памяти Бамбоша. То, что она смотала с шеи и что Дебрен принимал за шаль, оказалось парой суконных рукавов. Тоже с кого‑то содранных.
– Вот об этом как раз и поговорим. – Она опустилась на колени, по‑прежнему стараясь на него не глядеть. – Ганус – дело пропащее, так что… Если хочешь, я тебе из этих тряпок… хм… сооружу что‑нибудь под… хм… набедренную повязку. Один рукав повяжу вокруг живота, а второй пойдет… э‑э‑э… снизу. Знаешь, как у ребятенка, который постоянно под себя мочится.
– Развяжи меня, – процедил он. – Я сам как‑нибудь управлюсь, хоть большой практики по пеленанию у меня нет. Редко я под себя писался.
– Об этом и думать не моги. Не развяжу. Я же сказала: землянка маленькая. Легко прыгнуть и напасть. А я твоим словам не верю. Знаю, на что ты способен.
– Не на драку же с тобой! Черт побери, Ленда, я думал, что мы…
Она подождала, позволяя ему подыскать подходящее слово. Но Дебрен и не искал.
– Ты будешь смеяться. – Она все еще смотрела прямо перед собой, в огонь, не давая Дебрену возможности заглянуть под капюшон. – Но я тоже думала, что мы.,, такое, понимаешь, у нас, дурных баб, мышление. Ну и оказалась в снегу.
Голая, без единого волоска на теле, словно курица, ошпаренная в кипятке и готовая на вертел. Но, как ни странно, я не курица и быть таковой не собираюсь. Даже если попадется такой повар, как крупный кухарь Дебрен.
– О чем ты вообще‑то говоришь? – спросил он, осторожно пододвигая ногу поближе к огню. Он с величайшей охотой присел бы над кругом камней, чтобы поглощать посиневшей кожей как можно больше тепла в как можно более короткое время. Но при ней не мог.
– О том, что меня сюда заманили.
– А я‑то тут при чем?
– Ну, то, что бабы – дуры, мы уже установили. – Она надгрызла, а потом распорола вдоль шва первый рукав, получив полосу сукна шириной в стону. – Но не преувеличивай. Сложить два да два я сумею, к тому же без помощи пальцев. Причины с последствиями тоже кое‑как связать сумею.
– Давай установим еще одно, – сухо бросил он. – Глупой я тебя никогда не считал. Даже теперь, хоть у тебя явно не все с головой в порядке. Конечно, не так, как у этого бедняги, – глянул он на неподвижного Гануса, – но наверняка по тем же причинам. Мозг при падении зачастую сильно встряхивается…
– Существуют две возможности, Дебрен, – перебила она без особых эмоций. – Или ты убедишь меня, что хоть и бессовестно интригуешь, но тоже достоин минимального доверия, каким одаряют двойных агентов. Либо и дальше будешь прикидываться наивной девицей. В первом случае ты заменишь мне Гануса, а может, и коня, потому что ты сильнее его. Проползем через границу, прежде чем наступит новая ночь, и разойдемся, чтобы обоим в живых остаться. Хотелось бы, чтобы все так и получилось. Потому что другой вариант – наивной девицы – мне радости не доставит. Когда‑то я тебя любила, но, пожалуй, в виде жаркого не полюблю.
Дебрен на мгновение забыл и о холоде, и об огне, и о сдержанности. Ноги у него разъехались от изумления, а правая пятка влезла в золу.
– Что?! Ты ошалела?! Жаркого?!
Мэтр Ганус, испуганный громким голосом, загугнил, прикрыл голову руками и заполз под кучу веток. Только теперь Дебрен обратил внимание на убожество его одежды. Штаны, такая же легкая курточка и совершенно не зимний балахон с рукавами по локоть. Одежда столь же дорогая и модная, сколь и непрактичная вне дома. Если б не землянка и костерок, старец был бы уже наверняка мертв.
– Нет, Дебрен, не ошалела. Просто по‑мужски к делу подхожу, если обстоятельства не без помощи двух мерзавцев принудили меня влезть в портки. По тем же причинам, что и раньше, не могу ходить быстро, а по правде, так и почти совсем не могу. Так что до Морвака не доберусь ни за день, ни даже за два, хоть это совсем рядом. Надо как‑то пережить эти два дня. А то и больше. Даже если я у Гануса всю одежду отберу и голого погоню домой, то при таком морозе мне все равно не выжить. Днем огонь разводить нельзя. В следующую ночь тоже нельзя будет, потому что они искать начнут с утра и не перестанут, собак наверняка возьмут. Так что ж остается? Много есть и закопаться в снег. А что есть‑то? Остаешься ты. Вот тебе и жаркое!
– Не нравятся мне твои речи. – Дебрен взял себя в руки. – Каннибализм я еще могу понять. В Маримале, например, те, кто с голоду не помер, улиток, лягушек и устриц жрут. Кому что нравится, вольному воля. Но то, что ты на жаркое с ходу меня, а не Гануса выбрала, так это уж грехом попахивает. Ленью, княжна. Старого, жилистого мяса тебе жевать не хочется, вот что.
– Фигню несешь. – Она надгрызла второй рукав, сплюнула нитки, разорвала. – Я его пальцем не трону, потому что он, как и я, в этой интриге жертвой оказался, а не палачом.
– В какой интриге?
– Ну‑ну, продолжай трепаться, – фыркнула она. ‑А когда уже кончать будешь, не забудь пожелать мне приятного аппетита. Может, хорошее слово мне соль заменит, хоть и сомневаюсь.
– Да удавись ты, ведьма… Сначала я шею подставляю, чтобы вообще сюда попасть, потом замерзаю, ночью тебя по лесу отыскивая, а ты меня сожрать собираешься? Да чтоб у тебя кусок в горле застрял!
– Ведьма?! Я?! – Она наконец повернулась к нему. Тени под капюшоном было достаточно, но не настолько, чтобы полностью скрыть странный вид безволосых надбровных дуг и лишившихся ресниц век. – Следи за словами, соблазнитель, прости Господи, потому как если ты меня до бешенства доведешь, то я, когда есть захочу, буду всякий раз от тебя по кусочку свежего мяса отрезать. Начиная с лживого языка!
Уже сейчас она была явно взбешена, потому что, только накричавшись, заметила полный изумления взгляд Дебрена. И тут же отвернулась.
– Ленда…
– Заткнись, – бросила она дрожащим голосом. – Ты… ты… завравшийся, завшивевший, вонючий, поганый, свихнувшийся, лживый…
– Ты даже не знаешь, как я рад. – Это далось ему нелегко. Он мог еще долго прятаться за щитом дружеской болтовни и подтянутыми к подбородку коленями. Но не хотел. Отчасти потому, что ни то, ни другое не очень‑то помогало. Но не только поэтому.
– Потому что кто‑то тебе правду в эти лживые зенки вывалил?
– Нет. Потому что тебя вижу.
Медленно, очень медленно капюшон повернулся в его сторону. Сейчас Дебрен сидел гораздо свободней, скрестив по‑везирацки ноги, грязный, покрытый гусиной кожей и едва заметно улыбающийся. Он улыбнулся немного шире, когда их взгляды встретились.
– То письмо, которое я тебе послал… Не очень сердечным у меня получилось, знаю. Но…
– Не очень сердечным? – Желание скрыть лицо в глубокой тени боролось в ней с необходимостью глядеть Дебрену в глаза. Подозрительно и недоверчиво.
– Холодным, бесстрастным. Не таким, как мне хотелось. Тебе, наверное, показалось, что я от скуки пером бумагу царапаю.
– Насмехаешься?
– Насмехаюсь?
– Покончим с этим, Дебрен, – сказала она, слегка стискивая зубы. – Твое письмо – уже прошлое. Мертвое. Давай лучше займемся будущим. Тебе тепло?
Она удивила его этим вопросом. Грубоватостью голоса – нет.
– Теперь насмехаешься ты, – болезненно улыбнулся он.
– Я думала, ты чарами разогреваешься.
– Именно. Так же, как ты рубашкой. Или пьяный водкой.
– Ты хочешь сказать: малоэффективно и ненадолго? – Он кивнул. – Тогда почему нагишом по лесу болтаешься?
– Потому что, как и ты, из веретена вывалился, и все, что на мне было, обратилось в пепел.
– Лжешь, Дебрен. Брови у тебя целые, ресницы… Это из‑за суетности, чтобы не изуродовать себя, или просто забыл?
– Та микстура, которой тебя перед полетом натирали, паракат, действует только на живую ткань. Ногти толстые и горят с трудом, поэтому соприкосновение со стенкой "кишки" им не очень вредит. А с волосами все как с одеждой. Хороший пара‑кат в большой дозе даже защищает в двух‑трех линиях от кожи. Мне дали хороший. С тобой – другое дело. Кто‑то сэкономил на качестве или же на количестве. И сгорело все, что поверх кожи.
Она неуверенно и скорее всего враждебно смотрела на него.
– Тебя не обожгло? – тихо спросил он.
– А что, аппетитно пахну? – Она некрасиво скривила губы. – Жарким? Как Бошко?
– Кто такой Бошко? Какой‑нибудь известный повар?
– Нет. Рыцарь. Молодой, красивый и очень милый. Ты сегодня ему глаз камнем выбил. Наверное, не помнишь. Одним трупом больше, одним…
– Помню, – буркнул он.
Помолчали. Ленда глядела в костерок, согревала руки, держа их близко к огню. Ганус упал навзничь, храпнул раз, другой. С потолка, который только благодаря обильной шапке снега не просвечивал сотней дыр, все плотнее капала вода.
– Так вот почему? – наконец проговорил Дебрен. – Тебя поразило увиденное, и теперь ты мне уже не веришь?
– Он сел в ваше засранное веретено, потому что в нем летела я, – тихо сказала она. – Отдал тридцать талеров, чтобы сопровождать меня. А вы его живьем сжарили, потом он о землю грохнулся и половину костей переломал. И наконец явился ты и с удовольствием изувечил ему лицо. Думаю, неплохой повод, чтобы малость доверия потерять?
Она держала руку почти в огне, сидела тоже близко. Дебрен внутренне вздохнул: это доказывало эффективность параката. С кожей у девушки не случилось ничего плохого. Конечно, оставалась проблема эпителия, но это можно отложить на потом. Главное, он беседовал не с живым трупом. Об этом не говорили громко в фирме, но несколько несчастных случаев попутно обнаружили довольно грустную закономерность: смертельный исход чаще случается, когда ожоги более обширные. Даже, казалось бы, незначительные повреждения кожного покрова могли убить, если они занимали большую часть тела. А трансферные катастрофы характеризовались тем, что либо с пассажиром не случалось ничего дурного, либо он начинал гореть по всей поверхности тела сразу. Порой это длилось очень недолго, и в результате кончалось тем, что жертва лишь слегка розовела. Если выставить такую пораженную кожу на мороз, она могла даже не очень болеть. Если человек при этом был сильным, здоровым, боролся за жизнь и был привычен к ее сложностям…
К счастью, здесь не тот случай. Она не села бы так близко к огню, если б у нее болело что‑то еще, кроме колена. Благодарю тебя, Махрусе. Благодарю за эту каннибалку.
– Может, сказать тебе, почему я здесь? – предложил он. ‑
Согласна?
– А почему нет? – пожала она плечами. – На сон грядущий – хорошее дело. Говори, Дебрен. Если поразишь меня красноречием, то, кто знает… может, и не закончишь жизнь в виде приправы к той каше, которую ты столько времени при себе таскаешь. А коли о каше разговор… позволь отведать?
– Конечно. Если можно посоветовать, то сначала подогрей.
– Дебрен, я мечом на жизнь зарабатываю, штаны ношу, а сейчас и внешностью здорово мужика напоминаю, но можешь поверить, кроха бабскости во мне еще осталась. Знаю, как кашу к столу подают.
– Прости.
– Прощаю. – Она осторожно, оберегая побитую ногу, поставила котелок на огонь. – Ты не сделаешь неверных выводов, если я тебя тулупом прикрою? Ты не переставая зубами клацаешь, а это нарушает ритм беседы.
– Ленда, напоминаю тебе: я магун. В нашей профессии все сходит человеку с рук, только не скоропалительные выводы. Не бойся, я понимаю, ты руководствуешься заботой о соответствующем состоянии убойной скотины или верхового животного, а не женской чуткостью.
– Верно понимаешь. – Поскольку она сидела боком, он не был уверен, действительно ли при этих словах она сверкнула зубами. – В землянке не жарко и жарко не будет, но у меня прибавятся лишние заботы, если ты здесь окочуришься от истощения. И опять же выкидывать труп наружу не годится, потому что того и гляди волки нагрянут. А то и что‑нибудь похуже.
– Сделаю все, что в моих силах, чтобы не испустить дух и не доставить тебе забот.
– Благодарствую. – Слегка постанывая и стараясь не слишком сгибать левую ногу, она обернулась к Дебрену. Было тесно, поэтому неудивительно, что она скользнула по его телу уголком капюшона. Его поразило другое. Немного нервным движением она потянулась не за овчиной, а за разорванными вдоль рукавами.
– Я бы хотел… если это не на дополнительные узлы, то я предпочел бы сам…
– Я тоже, – буркнула она. Не глядя вниз, хотя теперь, когда они почти соприкасались носами, это было бы ей много легче. Зато руки работали низко, не смущаясь. Они обернули талию Дебрена первой полосой сукна и крепко затянули узел, почти не прикасаясь к телу. – Можешь поверить.
– Верю, – пробормотал он. Вдохнул как можно глубже аромат ее одежды, предыдущий владелец которой, пожалуй, никогда не слышат о таких изобретениях, как мойня или мыло. От вспотевшей во время ходьбы, а теперь разогретой костерком Ленды несло жутко. Они были знакомы тринадцать клепсидр с перерывами на сон, она не отвечала на его письма, каждую встречу начинала с того, что топтала его шею и угрожала прибить, а теперь еще собиралась пополнить им свое скудное меню. Чума, мор и проказа! Этого было вполне достаточно, да еще и с походом! Махрусе, избавитель мира, умоляю тебя, сделай же что‑нибудь!
Махрус не успел. Слишком много надо было сделать.
– Дебрен! – Она не подскочила от изумления и не отдернула руки как можно скорее и как можно дальше, да и восклицание получилось довольно хилым. Но спазмов горла и мускулов в этом было, пожалуй, больше, чем отсутствия эмоций. Глаза у нее расширились почти до предела.
– Прости…
– Как ты смеешь?!
– Прости, Ленда. Это…
– Прекрати немедленно! – прошипела она. Возможно, от боли, потому что, отодвигаясь, неосторожно облокотилась на поврежденную левую ногу.
– Прости, княжна… Это… это от холода. Я о… одеревенел…
– Постыдился бы!
– А ты думаешь, что я делаю? – охнул он из‑за колена, в которое уперся лбом. – Ясный перец, этот чертов мороз… У человека кровь в жилах стынет.
– Свинья, – бросила она обиженно. – И враль вдобавок. У тебя пот со лба течет. Немедленно кончай, слышишь? Немед…
Больше он ничего не услышал.
В первый момент он подумал, что ослеп. Тьма была абсолютная, наичернейшая из черных. Непроницаемая для полностью раскрытых глаз, хотя они долго отдыхали от света, судя по сухости под веками.
Потом он отметил, что ему тепло. Удивляло именно это. И наконец вспомнил.
Попробовал встать. Тщетно. Скрещенные на груди руки, хоть им и оставили много свободы, были в запястьях обвязаны шпагатом, заведенным за спину. На правой щиколотке он тоже почувствовал шнур. Под тесным голенищем башмака.
Он лежал на подстилке из сосновых и еловых веток. В башмаках, брюках, в застегнутом на все колышки тулупе, с какой‑то тряпкой на голове и другой, обернутой вокруг шеи. Холода не чувствовал. Привязанный за ногу к чему‑то, что спало справа, тихо посапывая. Но не этот, лежащий справа, не давал ему привстать с лежанки. Больше мешало давление на левый бок. Там лежало что‑то большое и мягкое. Что‑то, что либо грело, либо по крайней мере удерживало тепло, уходящее в эту сторону из его тела.
Осторожно, еще не вполне придя в себя, он коснулся этого рукой.
– Ауа‑а‑а… – Ворчание было негромкое, скорее сонное, чем злое.
– Ленда? – шепнул он. Он уже не боялся. Воздух был густой, с небольшой примесью дыма. Это не ослепление. Просто его плотно изолировали от внешнего мира.
– Ну да. Ленда, – услышал он далеко не радостный, немного хриплый голос. – К сожалению. Сожалею, что огорчаю тебя. Ты так благостно мурлыкал сквозь сон, что тебе наверняка снилось гораздо более приятное общество. И убери руку, будь добр.
– Это твоя нога? – Он отдернул руку, хоть и не сразу.
– Не будь таким галантным, – с излишней резкостью бросила она. – Я не сняла портянок. Легко понять, к чему прикасаешься.
– Я не заметил, – соврал он. – Зато штаны, похоже, ты сняла. – Комментариев он не дождался, поэтому усмехнулся в темноту. – Благодарю. Теплые. И тулуп тоже.
– Не разбазаривай благодарностей, – сказала она тихо, кажется, не поднимая головы. – Я тебе уже говорила, что труп мне ни к чему. А похоже было на то, что ты вот‑вот дашь дуба. Сделался холодным как лед, а сердце едва‑едва стучало. – Она немного переждала. – Верно попы говорят, что от пустопорожнего и грешного вожделения замерзнуть можно.
Он не видел ее, она не видела его. То есть – сейчас. Потому что до того, как он потерял сознание и она одевала его в свои шмотки, наверняка успела насмотреться. И неплохо. Это уже позади. Даже без брюк, охватывающих бедра приятной шероховатостью, он теперь смог бы разговаривать с ней свободно. Но темнота, естественно, окончательно снесла преграды. И унесла сон. Было – не было, они спали вместе.
– Сама виновата, – ухмыльнулся он, показывая зубы. В темноту. – Ты велела немедленно кончать, вот я и кончил. Небольшое заклинание на снижение кровяного давления. Немного переборщил, насколько понимаю?
Она только фыркнула. По‑своему, через нос. Ну и доигралась. Дебрен, неизвестно чему улыбаясь, слушал, как она потягивает носом, со злостью вытирая его тыльной стороной ладони. Было очень тихо, а он, наверное, невольно слегка обострил слух, так что мог уловить такие звуки. Ценой обоняния, но это‑то ему как раз сейчас не мешало.
– Оба мы поглупели, – проворчала она, немного помолчав, – Я… ну, я, наверное, больше. Так что не хвались, будь любезен, своей прытью.
– За кого ты меня принимаешь? – укорил он.
– Сама не знаю. Общее впечатление хорошее. Но Бошко там, внизу, без лица лежит. Я издалека глядела, поэтому мне и в голову не пришло, что это ты его так… Я подумала, что они послали за нами какого‑нибудь зверского мутанта.
– Зачем? – мягко, без нажима спросил он.
– Ты действительно не знаешь?
– Не знаю.
– А что знаешь? – Даже если она ему не верила, то ее по крайней мере уже не злило, что он лжет. Может, потому, что оба еще не вполне стряхнули с себя остатки сна. Потому что было тепло, мягко и хорошо, а темнота лишала реальности все то, что подбрасывала память. – Я тебя спрашивала, откуда ты тут взялся.
Дебрен не спеша начал говорить.
На этот раз пробуждение должно было быть более приятным. Но не было. Вернулся он из мира сна с глубоким, трудно объяснимым убеждением, что творится что‑то неладное. Открыл глаза и лежал неподвижно, пытаясь уловить это что‑то.
Светало. Сквозь какое‑то маленькое отверстие, которое он даже теперь не мог разглядеть, в землянку сочилась струйка серости. Не через дверь, или как там еще можно было назвать вязанку гнилых веток, замшелых, засыпанных снегом.
Было холодно, хотя ночью он чувствовал и слышал сквозь сон, как Ленда подбрасывает в костерок хворост. Делала она это профессионально, огня было почти что ничего, дыма не слишком много: очередная порция влажного топлива сохла около разогретых камней, и в землянке можно было спать. Но – ничего даром. Девушка в эту ночь поспала немного. И теперь ее сморило.
Она прижалась к его боку всем телом, даже голову держала около башмаков Дебрена, хоть это действительно были солидные башмаки из толстой кожи, и сквозь них трудно было делиться теплом. Под локтем он чувствовал ее колено – здоровое, потому что сейчас она лежала на животе. Правда, прикрылась охапкой еловых лап, но их было мало, и, несмотря на глубокий полумрак, Дебрен ясно видел, где заканчивается серая рубаха и начинается белое полное бедро. К счастью, Крблик, предыдущий владелец рубахи, был высоким, и полотно прикрывало довольно многое. То есть она меньше мерзла.
Странная мысль. Она не сняла капюшон и, если забыть о рубахе и не заслуживающих упоминания портянках, была наверняка голой. Не такие мысли должны были бы его тревожить утром рядом с почти нагой Лендой Брангго. Даже если б она сняла капюшон. Без волос она наверняка была некрасива. Но без бровей и ресниц он ее уже видел. И ему только с помощью заклинаний удалось, как она выразилась, "кончить". А ведь брови и ресницы – самое главное. Они создают оправу глаз.
Почему его беспокоит слишком короткая рубашка Ленды? Такие рубахи на таких девушках от начала веков убивают своей чрезмерной длиной. А она, чума и мор, ему не мать, не сестра.
Очень осторожно, как только мог, он коснулся подушечками пальцев того, до чего мог дотянуться. Хорошо, если б это была ступня, но он боялся пошевелиться. Под рукой оказалась лодыжка. Ладно, пусть будет лодыжка, отсюда недалеко и до пальцев ног. Хотя, честно говоря, он не помнил, чтобы кто‑то когда‑нибудь замерз именно в лодыжке. Так что это, пожалуй, не самое идеальное место, чтобы проверять, не ступил ли кто на прямую дорогу к воспалению легких. Или даже обморожению.
Его изумило то, что он почувствовал. Мягкий, покрытый гусиной кожей лед.
– Ничего страшного, – услышал он приглушенный голос и вздрогнул, но пальцев не убрал.
– Я тебя разбудил? Прости. У тебя ужасно холодные ноги.
– Я вообще вся холодная. – Она не пошевелилась, не пыталась отодвинуться. – Рядом со мной ты не согреешься. Так что лучше убери руку. Только попусту теряешь тепло.
– Согласен, попусту. – Он не отнял руку, хоть и не пытался делать ничего больше, только держал ее там, где она была. – Мы плохо лежим, княжна. Не пойми меня неверно, но нам надо держаться ближе. Рядом теплее.
– И веселей, да? – Она, кажется, усмехнулась. – Вон там у тебя Ганус. Облапай его, если так уж хочется.
– На нем кое‑что есть, да и жира побольше, чем у тебя. Но ты права. Ляг между нами. Ганусу тоже прижаться не помешает.
– Лезть между двух мужиков? Я бы от стыда померла. Даже у мамы Дюннэ мало какая девка на подобное согласилась бы, хоть платили здорово.
– Ленда, я не шучу. Насколько я понимаю, ты хочешь здесь еще немного посидеть, а жечь костер не собираешься. Сейчас пока еще тепло, но будет все холодней. В том, что на тебе надето, ты полудня не дождешься.
– Тебя это волнует? Освободишься. Во Фрицфурд вернешься, на теплый пол.
– Мы можем вернуться во Фрицфурд вместе, – сказал он, глядя в покрытый ветками потолок. Потом ждал. Долго. Думал даже, что она заснула. Но нет, она не спала.
– Не знаю, стоит ли тебе верить. Но даже если стоит, если ты друг, а не враг, то запомни раз и навсегда: ничего, кроме дружбы, я тебе предложить не могу. Понимаешь? Ничего больше.
Теперь ждать пришлось ей. Недолго. Собственно, он давно знал, что услышит нечто подобное. Конечно, старался не думать об этом, но знание в нем было.
– Понимаю. Ничего больше. Хорошо, Ленда. Спасибо, что ты поставила вопрос открыто. Разреши, и я его поставлю. Если уж мы договорились о дружбе, то перестань лежать головой к двери. Еще войдет кто‑нибудь и тебе ум‑разум растопчет. Да и подумает вдобавок, что попал в колоду желудей, ляг по‑человечьи, подружка. Я тебе ничего неприятного не сделаю, а Ганус уж скорее всего и не сможет.
Она фыркнула и приподнялась на локтях, чтобы бросить на него злой взгляд.
– Ты, зазнавшийся глупец, думаешь, я из страха перед твоим срамом так лежу? Осмотрись получше! Плечом к плечу втроем мы в этой норе хрена с два уместимся!
Она была права. Но не совсем.
– Рассуждаешь как баба. – Он одарил ее вызывающей усмешкой. – Исходишь из неверной посылки, что спать можно только на спине.
– А какое отношение пол имеет к… – Она не договорила. – Дьявольщина, помолчи! Предпочитаю не слышать. Не то еще тебе по зубам дам и вторую ногу себе испорчу.
– А ты не бей. Рубашка у тебя слишком коротка, чтобы друга в ней пинать. Ну так как, укладываемся по‑новому?
– Отвянь!
– Ну‑ну. – Он вздохнул, немного подумал. – Огонь разжигать не будешь?
– Чтобы они нас унюхали? И не подумаю.
– Тогда лезь в середину. То, что ты о жизни с трупом говорила, тебя тоже касается. Если ты тут помрешь, то создашь мне проблемы.
– Не помру.
– Можешь лежать, как сейчас, по собачьей моде нюхая наши ноги. Какое мне дело? Но посредине.
– Ты меня с суками не равняй, ладно? Не то встану и так разогрею, прививая тебе хорошие манеры с помощью топорища!
– Я о кобелях говорил, а не о суках. В друзьях я привык мужскую натуру замечать, а поскольку мы договорились быть друзьями…
– Ни о чем мы не договорились! – сердито крикнула она. – Я сказала "если". Если ты мне не враг, не лжец и не подлый предатель, то, возможно, когда‑нибудь мы в лучшем случае станем друзьями. И никем больше. Именно в этом "никем" заключался смысл моего заявления, а не дружба. Потому что до дружбы со мной ты даже и не на полпути еще, чароходец зазнавшийся.
– Твое непонятное упрямство заставляет меня задать невежливый вопрос. Для начала хочу отметить, что ответ, каким бы он ни был, скорее всего ничего меж нами не изменит. Я так думаю. Потому что я тебя люблю за то, какая ты есть и что делаешь, а не за то, кто тебя зачал и родил.
– Э?.. – Она снова приподнялась, подозрительно глянула ему в лицо. Дебрен обнаружил еще одно достоинство в рубашке Крблика. Будучи длинной, она не была слишком просторной и прекрасно облегала девичью грудь. Картина вызывала боль, но боль приятную.
– Ты сирена, Ленда? Ну хотя бы наполовину? Или по какой‑то из бабушек?
Он ожидал, что сейчас получит по носу обернутой портянкой ногой. Но вместо того чтобы ударить, она задумалась. Кажется. Было темно, и из‑за капюшона ее лица видно не было.
– Нет, – сказала она наконец. – Что еще тебя интересует?
– Это не пустое любопытство, – объяснил он. – Есть вещи, о которых я спрашиваю, хоть даже еще и не на полпути. Но чтобы пройти эту вторую, большую половину пути, мы оба должны остаться в живых. Отсюда и мой интерес. Если б в тебе была холодная сиренья кровь, то мне не приходилось бы беспокоиться, что ты себе отморозишь почки и легкие. И ребенка.
– Что‑что?
– Я не хотел затрагивать эту тему, потому что заставлять волноваться друга, даже половинчатого, мне вовсе не в радость. А ты из западной части мира ведешь свой род, хранящий традиционные ценности, где на бабу не то что с ребенком, но даже просто без венка со смаком выливают ночные вазы.
– Ты знаешь о ребенке? – спросила она каким‑то безразличным тоном. – Каким чудом?
– Пекмут говорил, что одна из двух пассажирок в интересном положении. Первую я нашел, и она не была… – Он осекся. – Это… Бошко? Ты с ним?.. – Она молчала, разглядывая его из‑за покрывающей лицо маски тени. Только теперь он медленно убрал пальцы с ее щиколотки. Сумел даже улыбнуться. – У него было приятное лицо. Даже если ребенок унаследует черты от отца, а не от тебя, то будет красивым. Так что заботься о нем и не выставляй без нужды задницу на мороз.
– Ты доблестно это перенес, – проговорила она тихо. Дебрей глуповато усмехнулся, понятия не имея, как прокомментировать ее замечание. К счастью, она и не ожидала комментариев. Пошевелилась, осторожно пользуясь левой ногой, поправила ветки у стены и встала, расставив ноги, над ногами Дебрена. – Ну так подвинься, умник.
Со связанными руками это сделать было нелегко, но все равно он почти тут же почувствовал за спиной обложенную углями землю боковой стены. Ленда была права. Места было что кот наплакал.
– Но карточная колода по‑прежнему в силе, – заметила она. – Самое большее, могу снять портянки. Сама чувствую, как воняют, хоть ростом меня Бог не обидел. Тот паршивец, у которого я их забрала, пожалуй, еще при рождении их получил и больше так и не сматывал. И ноги не мыл. Портянки заскорузли так, что по жесткости кольчугу переплюнули.*
– Боишься лицом к лицу лечь?
– С чародеем, который, возможно, гипноза лизнул? Да, боюсь.
– Ты забыла еще об одном. Могу тебе глотку перегрызть. Никогда не знаешь, как чародей себя поведет. А вдруг раззявит хайло и наострит клыки?
– Ну, прямо с языка у меня сорвал. А о чароходцах ты нечто мудрое еще в Виеке сказал. Мол, их дружба бывает хуже недружелюбия. На боку нам пришлось бы головой к голове лежать. А я так долго не смогу. Приходилось бы то и дело поворачиваться. И тебе тоже, не говоря о Ганусе. Одурел бы, спать не смог и меня возненавидел.
Дебрен кивнул и улегся у стены.
– Тулуп большой, – сказал он, не глядя на Ленду. – Сунь ноги внутрь. Когда согреются, то и мне теплее будет.
– Ехидничаешь? – глухо спросила она.
– Сквозь кожух не так будут портянки чувствоваться, – ответил он с легкой насмешкой.
– Я сказала, что могу снять, если они тебе…
– Чума и мор! Ленда, ты сюда из борделя попала! Нам выжить надо, баба дурная! А для этого каждый должен столько тепла удержать, сколько удастся! Так что перестань долдонить о том, чтобы что‑нибудь снимать. Суй ноги под тулуп и заткнись! Когда рот по‑идиотски раскрыт, то через него тепло тоже уходит! А я еще намерен поспать!
Как он и предполагал, несмотря на портянки – впрочем, сильно дырявые, – ноги у нее были холодные как лед. И большие. Но поместились. Ни Дебрену, ни Ленде особо удобно не было, но они не жаловались. Землянка выстуживалась, и каждая капля тепла была дороже даже значительных неудобств.
Он помог себе магией и уснул.
Проснулся он сидя. Сидел, потому что Ленда стояла напротив него на коленях, одной рукой держа его за горло. А проснулся потому, что второй рукой она – правда, не очень сильно, – шлепала его по щеке.
– О, Махрусе, ну и напугал ты меня… В жизни больше с тобой спать не пойду.
– Что случилось? – заморгал он колючими со сна ресницами.
– Я думала, моровое поветрие на вас какое‑то нашло. Добудиться не могу ни того, ни другого. Не обижайся, Дебрен, но случайно мать твою медведь не того?.. Месяцев так за девять до твоего появления на свет? Сон у тебя дай Бог каждому. А может, все из‑за портянок?
– От чар. – Было гораздо светлее, чем до того, потому первую в этот день улыбку он адресовал не пятну под капюшоном, а злому и немного напуганному девичьему лицу. Нет, по правде, теперь уже женскому.
К счастью, он замерз. Это докучало больше, чем ощущение потери.
– С Ганусом, кажется, скверно. Как‑то странно он дышит, и я не могу его разбудить.
Дебрен повернулся, глянул на закопавшееся в лапник тело.
– Если хочешь, чтобы я его исследовал, то развяжи мне руки. Хотя бы одну.
– А ты угостишь меня тем же, чем Дюннэ и Ксеми?
– Гангарином? Еще чего! После этого почти каждого выворачивает, как после бочонка пива. Благодарю покорно. Не обижайся, но уже и сейчас здесь воняет, как в козлятнике.
– Не верю.
– Потому что у тебя насморк. А нос распух.
– Не глазей на мой нос, а смотри на этого деда! И не верю я в твои обещания. А вонь – да. Не настолько уж насморку меня нюх отбил.
– Слушай, Ленда, если б я хотел, то уж давно мог бы тебя гангарином попотчевать. И у спящей башку с плеч снести.
– Как же!
– Я пришел тебя спасать, а не предательски нападать. Правда, я не знал, что как раз ты‑то и есть та сирена, но…
– Каждый так может сказать. А доказательств нет. Сумеешь доказать?
– Э?.. Неужто… ты всерьез?
Она отодвинулась к передней стенке, присела на корточки около входа, подняла топор. Дебрен недоверчиво на нее смотрел. Хотя, по правде‑то говоря, в основном на ноги. Было на что посмотреть: такого обилия девичьих ног он в жизни не видел.
– Договоримся так: ты ударишь меня своим гангарином или как там его, но легко. Но сам не сдвинешься с места. А я тебе ничего не сделаю. Если только ты не станешь мне башку с плеч сносить. Этот элемент в испытание на искренность не входит.
– Ты сдурела, что ли? Доводить тебя до тошноты? Ты беременна, так еще успеешь и без помощи магии… наблеваться.
– Какое тебе дело до моей тошноты? Колдуй давай!
– Каша пропадет, которой ты лакомилась.
– Это было давно и мало. И дальше ушло, черт побери! Чувствую, что с твоей каши меня ждут еще неприятности, но давай не будем об этом. Желудок у меня пустой. Колдуй. Разве что и на кишки твой гангарин тоже действует. В таком случае испытание придется отложить.
– Ты женщина…
– Не выкручивайся, ладно? Это заклинание не на поднятие… известно чего, а на рвоту. А такое женщина не хуже мужика может делать. Даже лучше, потому что ей для этого нет нужды водку хлебать. Достаточно заработать. А если ты скажешь, что на баб твои чары не действуют, то шишку получишь.
– Я имел в виду, что это боевая магия. А с женщинами я не воюю. Да и вообще стараюсь…
– Скажи это Дюннэ. А что касается войны, то давай‑ка начинай. Иначе я сосчитаю до десяти, а потом приложу. Не по‑бабски, на это не надейся. Надейся скорее на то, что ногами прикроешься и нескольких зубов недосчитаешься.
– Ленда, в жизни не слышал такого…
– Раз, два, три…
– А если что‑нибудь с ребенком?..
– …четыре, пять…
Чума и мор! Она не шутила. А Ганус и правда скверно выглядит. Ничего не поделаешь. Пусть так.
Он отвернулся и проговорил заклинание. Легкое. Боялся перебрать, однако напрасно. Он был настолько слаб, что с таким же успехом мог бы слишком мягким обхождением повредить боевой таран.
Вероятно, из‑за его слабости Ленда ответила презрительной ухмылкой.
– Восемь. Поспеши, магун, иначе я тебе шишку на лоб наколдую. Девять.
А, будь что будет! Сама напросилась.
Ленда не закончила. Вместо этого обеими руками схватилась за живот. Не там, где был желудок. Ниже. А, черт…
– Ленда?! Что с тобой?!
К счастью, было достаточно светло, и он видел ее лицо. Удивленное, может, немного обеспокоенное. Но ни боли, ни изумления женщины, теряющей ребенка, в се чертах не было. Да и чего бы ради? Гангарин – это гангарин. Он бьет по ушному лабиринту.
Ну ладно. Но она родилась на консервативном Западе, была девушкой и могла воспринимать проблему выкидыша не совсем так. как большинство будущих матерей.
– Как ты это сделал? – заморгала она лишенными ресниц глазами.
– Тебя тошнит? Ляг. И дыши глубже. И если можешь, то…
– Тошнит? Так это заклинание должно было вызвать тошноту?
Он не понимал. И пугался все больше.
– Болит там? К‑который месяц?
Она смотрела на него со всевозрастающим подозрением. Оперлась бедрами о топор, вероятно, для того, чтобы прижать руки к подолу, но вовсе не стала от этого менее грозной. Ситуация – да, но не она. Дебрена внезапно осенило: она боится отнюдь не того, чего следует бояться в действительности. Однако уверен он не был.
– Дебрен, уговор был ясный, – предостерегающе проговорила она. – У меня должна была закружиться голова, к тому же как следует. Так, чтобы я знала, что все время была в твоей власти, а ты этим не воспользовался, ибо относишься ко мне по‑дружески. Так я представляла себе доказательство твоей порядочности. Нагревая мне ягодицы и то, что напротив, ты ничего не добьешься, хоть это вообще‑то приятно.
– Нагревая тебе… О чем ты?
– Ты прекрасно знаешь.
– Нет, чума и мор, я не знаю вообще, а не только прекрасно. У тебя в заду потеплело? Так чего ж ты за живот хватаешься?
– Ты прекрасно знаешь.
– Ничего я не знаю, – просипел он. – Хватит, девочка. Хорошо хотя бы, что ты не сирена. Но что‑то чертовски странное в тебе сидит, теперь я уже уверен. На гангарин так не только человек, но и ни один зверь не реагирует. Кто ты, Ленда? Мутировавшая русалка? Нимфа? Почему Ольрик видел тебя обросшей чешуей и причем именно там, где ты сейчас руки держишь?
– Потому что он со страха поглупел, – проворчала она. – Да и таращился, молокосос бесстыжий, на то, что было приоткрыто. Давай кончать игры, Дебрен. Ты прекрасно знаешь, что это за чешуя и откуда она взялась,
– В ушах она у тебя тоже есть? Сколько раз мне повторять, что я ничего не знаю?
– Врун паршивый! Ни капли тебе не верю! И никогда не верила! Думаешь, я к тебе в твой зачуханный Фрицфурд летела?! Как же! За твой счет, гад ползучий, но не к тебе! Подвалил фарт, вот мне и захотелось частичку мира повидать. Мира, дубина лысая, а не твою лживую морду!
– За мой счет? – удивился Дебрен.
– Чтоб ты знал! – бросила она злобно. И отвела глаза. Не очень быстро, но так, чтобы он успел заметить первые признаки беспокойства.
На полбусинки землянку заполнило тяжелое молчание. Выпрямиться во весь рост было невозможно. Так они и стояли на коленях.
– Насколько я понимаю, – первым заговорил Дебрен, – мы здесь прячемся. Так что не будем орать друг на друга. – Она кивнула, не глядя на него. – Я только что понял, что знаю меньше, чем мне казалось, будто знаю. Хотя и знал, что знаю немного. Ты поспеваешь?
– Возможно, я наивна, но не тупоголова. Ты о деньгах спрашиваешь? – Теперь кивнул Дебрен, – Твоих родителей я на четверть сотни талеров разорила.
– Зачем?
– Затем. Не таращись. Можно подумать, что из нас двоих именно я пройдоха покрупнее. Если б ты не наврал в письме, то я бы у них серебра не взяла. Сам виноват.
– Я наврал? В письме? О каком письме ты говоришь, если можно поинтересоваться?
– А сколько ж ты их посылал, что со счету сбился? – проворчала она.
Дебрен слегка смутился.
– Ну… на самом деле – вроде одно. Но не знаю, в каком месте так сильно с истиной разминулся.
– В том, где о любви. Хотя бы.
– О чем?
– И о деньгах, которые ты якобы перевел на мой счет. Поспорю, что в Виеке о твоих талерах и слыхом не слыхали, обманщик!
– На… полет?
– И не во Фрицфурде ты меня ожидал с большими деньгами, а здесь, в Бельнице, с бандой сладострастных мерзавцев и камнем для дробления голов. Так что не тычь меня той парой грошей, которые я фокусом у твоих родителей выманила. Будь у тебя порядочные намерения, мне не пришлось бы никому в глаза лгать.
– Ленда, – сказал он тихо. – У кого‑то здесь явно ум за разум зашел. Поверь, я совершенно не понимаю, о чем ты.
Она засопела. Раз, другой. Потом пошевелилась, морщась от боли.
– Отвернись. Ну, давай, спиной ко мне. – В руке у нее был топор. – Дебрен!
Мутантка. Такие, как она, обычно заканчивают жизнь на костре. Которым больше повезет. Но ее ни один умный не предаст огню. Чешуя на бедрах, сопротивляемость катастрофам веретен, способность убивать чародеев – каким бы Бамбош ни был, но КП у него должен был быть солидный, – тупым черенком. И черт знает что еще. Нет, таких не сжигают. Слишком ценная – пойдет под нож.
Черт с ними, с ее глазами! Это не сумасшествие, и нечего тут искать в ее глазах. Она знает, что делает, и наверняка не первый раз. Для этого она слишком хороша, наверняка раньше уже не один пытал счастья. Чума и мор! Что и говорить, ситуация до боли ясна.
Он отвернулся, резко оттолкнулся обеими ногами и с близкого расстояния, почти уткнувшись пальцами ей в живот, послал заклинание. Самое сильное, на какое был способен. А потом ударился спиной о грудь Ленды и повалился в пепел костерка. Оглохший, полуослепший от черных хлопьев, кружащихся перед глазами. Отметил еще треск ломающихся ветвей и порыв холода, а потом надолго потерял контакт с окружающим миром.
Неизвестно, сколько прошло времени. Одна бусинка? Четверть клепсидры?
Он сидел в уже совершенно остывшей золе еще какое‑то время, потом неуверенно поднялся и на коленях двинулся следом за Лендой. Потому что в землянке Ленды не было. Вначале он подумал, что инерция заклинания выбросила ее наружу вместе с вязанкой веток, выполнявшей роль двери, но это была явно неудачная мысль. Через отверстие размером с дыру в собачьей конуре вывалиться невозможно.
И действительно, на дворе было видно, что, вылетая из землянки, она помогла магии. Странные следы рук, ног и прежде всего тела были и слева, и справа, и даже на передней стенке погруженного в землю жилища. Как будто она была игральной костью, которую швыряло из стороны в сторону внутри стакана.
Однако! Ну конечно. Ушной лабиринт. Просто он пробил гангарином опасный барьер и попал туда, куда намеревался. Неудивительно, что она так металась. После хорошо запущенного гангарина такие понятия, как верх, низ или равновесие, совершенно теряют смысл. Но почему ее так не метало по землянке?
Теперь необходимо ее отыскать. И как можно скорее. После такой дозы человек приходил бы в себя не меньше, чем полдня, но она, пожалуй, не вполне человек.
Мутантка. Чума и мор, где были твои глаза, кретин?
Он встал и осмотрелся. Вчера вела она, подталкивая и тычками заставляя глядеть под ноги, поэтому он мало что запомнил. А то, что запомнил, не имело значения. Потому как ночью шел снег.
Снега было немного, может, на палец или два, но он полностью изменил картину. Влажный, он облеплял все, на что падал, миллиардами толстых, тяжелых хлопьев, а полная неподвижность воздуха еще усиливала эффект. Весь мир выглядел так, словно его обсыпали мукой: лежа между стволами деревьев, трудно было увидеть черное и коричневое. Там, где вчера поблескивали полосы льда и уплотненного ветром, подтопленного солнцем снега, сейчас лежал пух. На ветвях, стволах, папоротниках, стеблях, макушках травы, на мхе и пролысинах голой земли – всюду лежал свежий, абсолютно белый пух.
На землянке и входе в нее – тоже. А также на тропке, по которой они вчера сюда приплелись. Вначале Ленда с Ганусом, потом он.
Ленда лежала за тропкой, в сугробе. Ярусами тремя ниже. Довольно далеко, потому что склон был не очень уж крутой и по горизонтали она пролетела больше, чем по вертикали, но Дебрену не составило труда ее отыскать. На этой дряни при неярком освещении каждый след ступни был виден за полмили. А она преодолела спуск не на ногах.
Судя по ширине пропаханной в снегу полосы, она немного крутилась, немного скользила на ягодицах и переворачивалась, колотясь во все стороны всем телом. Это выглядело скверно. На пути было несколько булыжников, какие‑то острые пни… Чума и мор! Да еще и лед под снегом. Это южный склон, самый что ни на есть опасный. Растаивает и замерзает попеременно: один неверный шаг – и можно помчаться вниз, как веретено по телепортодромной полосе. Если хоть раз перевернуться вниз головой…
Он сел на край обрыва, потом лег, а затем начал съезжать, кляня себя за собственную дурость. Надо было идти вокруг, как ночью. А вернее – вообще не идти. Во всяком случае, сюда. Станция находилась на востоке, идти надо было туда и как можно быстрее. Потому что существо, настолько неспособное сопротивляться чарам, вполне может оказаться способным воспрепятствовать перелому шеи. А после того, чем он ее попотчевал, на мягкий подзатыльник рассчитывать никак нельзя.
Дебрен, ты идиот. Вот она ‑=– правда‑то!
Благодаря тому, что был в башмаках, он съехал на тропку не очень быстро и не очень сильно побился. Встал и, продираясь через какие‑то игольчатые лианы, заметил погруженный в снег топор. Чудесно.
Дурная соплячка. Не могла найти приличный нож в тех руинах, что остались от станции? Топор ей, идиотке, понадобился!
Он пробился через сугроб и замер от изумления.
Уже на самом краю обрыва с нее слетел капюшон, и теперь она лежала с облепленной снегом, гладкой, совершенно безволосой головой. Ничего. Именно такой он ее себе вообще‑то и представлял. Кожа на макушке лопнула, и немного крови, смешавшейся со снегом, образовало розовую кашицу. И это тоже ничего. Рана уже не кровоточила. Левое колено выглядело паршиво, но синяк и припухлость у нее были и раньше, а кровь потекла из сорванных болячек. Разорванный рукав, бок рубашки и, кажется, весь зад? Небольшая потеря, все равно это уже тряпка, а не одежда, а на видневшихся сквозь дыры участках тела крови не было. Но это посередине…
На правом бедре рубашка подвернулась высоко, и Дебрен дождался исполнения одного из своих потаенных желаний. Заглянул Ленде под юбку.
Он стоял, не чувствуя холода, и смотрел. Пытался понять, но не пытался запомнить. Однако не понял, и запомнил, и знал, что это на всю жизнь.
Опустился на колено рядом с ней и, держа в руке острие топора, начал потирать шнур, соединяющий через спину обе кисти рук. Тереть, похоже, надо было долго. У топора была не такая, как нужно, форма, и он был тупой, а длинное и тяжелое топорище только мешало. Вдобавок тулуп был глубоко вырезан под мышками, и каждое не совсем точное движение царапало тонкую в этом месте кожу. Точные движения получались у него примерно один раз из пяти.
Когда рука начала неметь, а первые струйки крови впитались в штаны, он устроил себе передышку. Прижался ухом к груди Ленды, прислушался к биению сердца. Вроде бы – хорошо. Примерно двадцать ударов за бусинку, ровных. Сильных ли – он уверен не был. То, что внутри рубашки, было объемистее, чем он думал. Настоящая сирена со старой карты Венсуэлли. Неудивительно, что Ольрик интересовался не чешуйками.
– Только не умирай, слышишь?
Она не слышала. Лежала, закрыв глаза, странная, безволосая, неподвижная. Еще менее красивая, чем когда‑либо. Исцарапанная, облепленная снегом и обломками стеблей сухих трав. Чужая. С чужим ребенком там, под тем, что все еще стояло у него перед глазами, хоть он всячески старался избегать взглядом все, что было ниже пояса. Слишком большая, слишком сильная, изящная, как боевой топор, и желанная, как десятник перед строем рекрутов. Надо было головой удариться…
На сей раз он сумел сдержаться. Наклонился. Пользуясь скулами, носом и лбом, принялся участок за участком ощупывать череп Ленды. Пытался найти трещину. Не нашел. Это хорошо, но ни о чем не говорит. Там, внутри, мозг мог плавать в крови. Она крупная, кости крепкие. То, что череп цел, ничего еще не значит.
Он подумал, что, возможно, она никогда не проснется.
Только тогда поцеловал. В последний момент пытался попасть в щеку, но даже теперь не сумел сдержаться, поэтому они сошлись губами.
Поднялся. Чувствовал себя… странно. И не мог сказать, в чем это выражается. Эта странность.
Потом посмотрел на сосновую рощицу и с сожалением подумал, что, наверное, никогда этого не узнает. Из‑за прикрытых белыми шапками сосенок выглянули бесформенные коричневые шапки идущих лесом людей.
Из рощицы вышли двое. Они двигались медленно, осторожно и все время поглядывали по сторонам, поэтому почти сразу заметили и оттиснувшиеся в свежем снегу следы, и Дебрена, присевшего там, где следы кончались. Заметили ли полузасыпанную снегом Ленду, было до конца неясно. Вокруг все заросло высокой травой, какими‑то мелкими кустиками… Надежда была невелика, но была, поэтому Дебрен немедленно вскочил. Перепрыгнул через Ленду и быстро направился к мужчинам, неся топор под мышкой. У него мелькнула мысль незаметно отпустить оружие и пойти навстречу людям безоружным, но, пожалуй, подумал он об этом слишком поздно. Скорее всего они видели, что, стоя на коленях, он держал в руках какую‑то палку. Если бы он попытался отбросить ее, они могли решить, что это подвох или, еще хуже, трусость. Оружие бросают слабые. А с такими не вступают в переговоры. С ним они скорее всего тоже в переговоры вступать не захотят, так что, пока существовала хотя бы тень надежды, надо было за нее держаться.
Тот, что шел вторым, сделал два шага в сторону, чтобы выглянуть из‑за руки более высокого и тучного товарища. Только тут Дебрен понял, почему в движениях первого было что‑то странное. У обоих мужчин были через спины переброшены какие‑то шесты, которые он счел древками копий, но тот, что шел первым, поддерживал не ремешок с оружием. Приподнятая на высоту бедра, засунутая в рукавицу рука размером с буханку держала солидную жердь, второй конец которой лежал на плече спутника дылды. С жерди свисал подвязанный за ноги крупный козлик.
Дебрен приостановился. Он многое бы отдал за третий глаз в обвязанном разорванным рукавом затылке и возможность проверить, что находится позади. От этого зависел выбор тактики. Нет, черт побери, не тактики – стратегии. Он чувствовал, даже был уверен, что на чашах весов сейчас лежит не успех или поражение в какой‑то второстепенной стычке, а вся его жизнь. Возможно, он сбежал бы от этой пары. Бегство было лучшим выходом из ловушки. Но бежать он мог, только будучи уверен, что они не заметили Ленды. Потому что если вместо того, чтобы бежать за ним, они побежали бы к ней…
Нет. Риск слишком велик, даже будь у него третий глаз. Он шел с приклеившейся к губам одеревеневшей улыбкой и изо всех сил продолжал тереть шнур острием топора. Топорище качалось, словно мачта попавшего в шторм корабля, вдобавок здорово расшатанная, но с этим он ничего поделать не мог. Будь у него свободны руки, он мог бы попытаться пустить в ход чары и здорово их испугать. Но, поскольку руки были под мышками, он был осужден на роль жертвы.
– Слава Махрусу Избавителю, – бросил вполголоса высокий. Он, видимо, был смолокуром, потому что вся его одежда поблескивала черными жирными пятнами, а большая часть короткой бороды свисала жесткими, толстыми сосульками. Маленькие, спрятавшиеся в складках красных век глаза нервно бегали по сторонам, искали, нюхали. Он делал то же, что и Дебрен: проверял, нет ли рядом еще чужаков, не выплюнет ли лес кучу вооруженных, притаившихся в заснеженных зарослях врагов.
– Слава. Приветствую вас, добрые люди. – Дебрен остановился, решив, что, отходя дальше, он Ленде не поможет, а себе уж точно навредит. – Куда эта дорога ведет?
– Никакой дороги тут нет, – заметил с легким удивлением задний. На деревенского мудреца он не походил, хотя, несомненно, был сельским жителем. Как и высокий смолокур, он был одет в усеянные множеством латок испачканные штаны, от первоначального слоя которых уже мало что осталось, в мешковатую куртку, тоже обильно залатанную, и огромные лапти вместо башмаков. Дебрен не удивился, видя тупые верхние концы висящих за спинами жердей. За доброе острие копья можно было купить не меньше трех наборов таких убогих лохмотьев.
Радоваться этому или нет – он не знал.
– Неплохой козлик. – Он говорил громко не только потому, что их разделяло несколько шагов. Громкий голос обычно ассоциируется с уверенностью в себе, силой и властью.
– Какой козлик? – гораздо тише спросил смолокур. Дебрен понял, что нет никакой надобности кричать, одеваться в кунью шубу и позвякивать рыцарскими доспехами, чтобы как следует напугать кого надо. – Ты видишь здесь какого‑нибудь козлика, Мучек?
– Так мы ж его на жерди тащим, – удивился парень.
– А тяжела же эта жердь, хоть и пуста, – проявил большую сообразительность Дебрен, все еще продолжая тереть топором по боку, правда, не столь энергично. Сейчас, когда он стоял, трудно было объяснить странный танец топорища. – Небось мучаешься, стоя здесь и держа ее без пользы. Так что не смею задерживать. Идите своей дорогой, пока у вас плечи не занемели.
Он старался говорить полуравнодушно‑полупредостерегающе. Бывалый человек понял бы, в чем дело, но относительно поведения этих двух имелась масса сомнений.
– Ну, не говорил ли я, чтобы на месте выпотрошить? – задиристо бросил Мучек, тот, что поменьше и потощее, которому, вероятно, труднее было таскать животное по чащобам. – И верно, руки не чувствую.
– Ну так передохнем малость, – буркнул смолокур и ловко освободился от груза, уложив козла на снег. Он уже не рыскал взглядом по округе. Светским человеком его, пожалуй, назвать было нельзя, зато он знал и горные леса, и царящие в них обычаи. Знал, чего опасаться, шатаясь по бездорожью с мертвым, но не окровавленным животным, с шеи которого все еще свисала проволочная петля. Знал тактику лесников и уже, пожалуй, понимал, что такой человек, как Дебрен, совершенно не придерживается их тактики. – Не повредит. И поболтать тоже можно. А вы спешите?
– Я? Нет, не спешу, – ответил, не отклонившись от истины, магун. Он концентрировался, накапливая энергию для колдовства, тер острием узлы и искал аргументы. Игра па затяжку его устраивала больше.
– Нет? Странно. Вы голый под тулупом, вас трясет так, что топорище словно хвост дергается… Даю голову на отсечение, что вы замерзли и домой спешите.
– Видимость обманчива, господин смолокур.
– Ты меня знаешь? – Дылда сощурил и без того узкие глаза.
Дебрен с отчаянием мысленно вздохнул. И этого тоже здешним мудрецом не назовешь. Зато он был по‑крестьянски хитер прямой, как дубовая палка, хитростью и, несмотря на эту прямоту, во многих ситуациях так же эффективен, как палка. Скверно. С любителями простых решений обычно трудно бывает договориться.
– Откуда бы? – небрежно пожал он плечами. – Я не здешний. Да и на лица у меня памяти нет. Десять раз человека встречаю, а при одиннадцатом не узнаю. Прямо стыдобища какая‑то.
– Но ты назвал меня смолокуром, – упрямо сказал высокий. – А в нашей округе смолокуров мало. Господин князь всюду национальных парков нагородил, так его растак. Природу охраняет, чтобы она княжество от Морвака защищала.
– С экологами одни неприятности для приличного работяги, – согласился с притворным сочувствием Дебрен. Сейчас он не возражал бы, если б на бельницком троне воссел эколог‑экстремист, который, защищая леса, поперевешал бы всех смолокуров и приказал перестрелять из арбалетов всех браконьеров еще до того, как они войдут в лес. – Могу поспорить, что вы не очень‑то жалуете своего владыку.
– А на что поспоришь? – хитро подхватил смолокур. – Что у тебя там под мышкой?
– Ничего, – холодно бросил Дебрен. – Руки грею.
– А палка? Не от топора ли?
– Может, и от топора.
– Не прочь бы взглянуть. – Дылда, почесывая промежность, медленно направился к нему. – При нашей специальности, соображаешь, человек интересуется всеми инструментами, полезными в лесу.
Второй, придурковатый, по‑прежнему стоял около козла. Но не только поэтому Дебрен решил не отступать. Если уж предстоит стычка, то, конечно, лучше, чтобы противники находились в двух разных местах, однако еще лучше было бы до стычки не доводить. А отступая, никто никогда не отбивал у наступающего желания нападать.
Несмотря ни на что, решение было нелегким. Бок под тулупом кровоточил, острие топора, казалось, так и скрипит по ребрам. Болело страшно, несмотря на легкую блокаду. Но все равно рано или поздно ему придется оставить в покое этот чертов шпагат. Отступая, он выиграл бы немного времени, а это могло бы помочь сохранить жизнь.
– Стойте там, где стоите, господин смолокур, – сказал он громко и сухо. – А еще лучше – забирайте свою пустую жердь и отправляйтесь домой. Так всем будет лучше.
Рука дылды уже поднялась выше, к поясу и ножнам. По идее, этим и следовало бы ограничиться, но тут смолокуру подумалось, что острие топора длиннее клинка его ножа, а его владелец не очень наивен. Смолокур остановился, заколебавшись.
– Глянь‑кось! – неожиданно закричал возбужденный Мучек. – У него по порткам кровь течет!
Дебрена замутило больше от безнадеги, чем от боли или слабости. Теоретически он все еще мог торговаться. Но в тряпках крестьянина среднего на вид достатка шансы у него были невелики. Богато одетых частенько брали в плен, надеясь на выкуп, хоть и богатые обычно тоже скверно кончали, особенно если вместо профессиональных убийц или мародеров попадали в огрубевшие от сохи и вил мужицкие лапы. Крестьяне были любителями, не могли похвалиться ни воображением, ни навыками, поэтому, как правило, довольствовались тем, что снимали с трупа. Те, что поразумней, могли решить, что купец, дворянин или ремесленник для семьи дороже, чем то, что на нем надето, но даже и эти не строили бы далекоидущих планов, связанных с личностью голодранца без рубахи, пояса и кошеля.
Смолокур оставил нож в покое, потянулся выше и стащил со спины палку длиной в пять стоп. Может, у нее и не было острия, зато тяжестью она не уступала копью, причем хорошо окованному. Она была толще топорища Дебрена и наверняка опасна в сильных руках. Даже не обязательно ловких.
– Ништяк, – радостно заявил смолокур. – Кровь застынет. Гони сюда с палкой, Мучек. Обойдем его с двух сторон.
Мучек был слишком глуп, чтобы не послушаться. Правда, снять палку со спины он не догадался, зато с собачьим рвением подбежал к дружку.
– Я вообще‑то мог бы вам отдать кожух, – предложил Дебрен.
– Когда все на землю положишь и отойдешь, тогда мы тебя отпустим, – внес контрпредложение большой.
– Колесом поклянешься? – спросил Дебрен. Только для того, чтобы выиграть время, потому что бородатая морда аж светилась простодушной хитростью и желанием обмануть.
– Я излома не прихватил, а ты, видать, не носишь вобче.
– А у меня есть, – похвалился Мучек. – Я из хибары без святого знака не выхожу после того, как у нас волколак, стерва, младшенькую вместе с люлькой упер. Ежели хочите, могу одолжить. А за это башмаки возьму, ы?
– Тихо, болван! Засунь себе свое колесо в жопу! – разозлился сбитый с панталыку смолокур. – Не станем мы бог знает куды святой знак вмешивать. Тебе должно хватить маво слова, чудак без рубахи, а коли нет, то оно и лучче. Парочку ударов на тебе испробую. Тут людёв мало, и одни свояки, редко оказия случается кого‑никого палкой огреть. Вот человек и забывает, как самообороняться.
– Выходить, и защищаться будем? – неприятно удивился Мучек. – Так, может, лучче схватим козла и в кусты? Э?
– Сымай палку, дубина, и заходи ему сбоку. И чего судьба меня таким дурным сватом покарана… Ну как, чудак, раздевайся добровольно?
Дебрен все еще был связан, поэтому выбора у него не было. Кроме того, он сомневался, будет ли польза от объяснений, почему он не хочет воспользоваться предложением. Они все еще держались на расстоянии только потому, что не заметили шпагата на спине и кистях.
– Не хочу тебя пугать, деревенский придурок, – бросил он свысока, – потому что еще не обдумал конца проблемы твоих порток. Не исключено, что возьму их себе, так что лучше, если ты их ничем не обделаешь. Но вижу, пришло время представиться. Я чародей, паря. Пусть тебя не обманывает моя одежда.
– А где у тебя шапка большушшая и балахон до земли с синими звездочками? – заинтересовался Мучек.
– Уж сто лет, как из моды вышли, парень.
– Да? А когда я был в Бельнице на ярмарке, то видел придворного чернокнижника пресветлого нашего господина как раз в такой одёже.
– Не моя вина, что вы в захолустье живете.
– Так в Бельнице ж, не здесь! В городе стольном!
– Все ваше княжество – захолустье, кривыми досками забитое, – наступал Дебрен. Терять ему было уже нечего.
– Ну уж нет! – бросил сквозь зубы смолокур. – Теперь‑то ты мне прям в патератизьм угодил. Мой дед не за тем полег, Роду переходя под штандартом старого князя, чтобы сейчас какой‑то негодяй морду себе Бельницей вытирал. Считай, ты труп, бродяга.
– Где Рода течет, а где Бельница стоит, хам недоученный? Твой дед рыб собой накормил, потому что агрессору служил, в чужие границы впершемуся. Гляди, как бы ты его судьбы не повторил.
– Чего‑чего? – не понял смолокур.
– А то, что забью, – пояснил Дебрен. – Подойди малость ближе, и я так тебя припеку, что родную мать за потерю невинности проклянешь.
Смолокур, выставив перед собой палку, неспешно обходил его слева. Пока что по дуге, не сокращая расстояния. Оказалось, что и не надо было.
– Там что‑то лежит! – вдруг заорал Мучек. – Там, откедова он пришел! Не иначе мешок с добром! Эге!!
Гением он, возможно, не был, но иерархию ценностей понимал как надо. Вначале барыш, а уж потом возможные игры, тем более столь сомнительные, как избиение людей жердями. При других обстоятельствах Дебрен только поаплодировал бы ему. Но это был не мешок.
– Вернись, Мучек! – крикнул он властно. Парень, испуганный, замер, пробежав пару саженей. – Убью, если туда кто‑то подойдет!
– Он связан? – Смолокур не был уверен, хорошо ли видит, но зло уже свершилось. Дебрен быстро повернулся в его сторону. Если бы не этот разиня сзади… Ха, если бы. Но разиня был там.
– Даю вам последний шанс, ~ бросил Дебрен со смесью ярости и отчаяния. – Забирайте козла, и вон отсюда.
– Мучек? У него веревки? Я правильно увидел?
– Ага.
Смолокур больше ждать не стал. Поднял палку над головой, словно цеп, и помчался прямо на Дебрена.
Уклониться не было возможности. Ну, может, вначале. Но Дебрен даже не подумал об этом. Вольт имеет смысл, когда он предваряет контратаку или бегство. Оттягивать таким манером смерть на один или два удара сердца – не способ спасти Ленду.
Был только один такой способ. Возможно. Уверен Дебрен не был. Топорище не рука, ни тем более – волшебная палочка. Он вообще мог не передать чары. Или рассеять. Либо деформировать неведомо во что. Да и само заклинание могло не получиться.
Что ж. Выбора не было.
Он выждал до последнего момента. Смолокур, искривившись от ярости, был уже рядом. Только тогда Дебрен спустил силу с поводка.
Хотел отскочить, но это трудно было назвать скачком. Что‑то – наверняка не обух топора – ударило его в бок и пах, рвануло предплечье, швырнуло в снег, сорвало чрезмерно натянутый шнур. Ему показалось, что какой‑то жестокий дракон проделал ему дыру в грудной клетке, а потом полыхнул огнем внутрь. Волна жара добралась до ног, подняла остатки волос на теле, захлопала штанинами.
Но то, что он сделал, себя оправдало. Смолокура охватило пламя. Всего. Начиная от разъеденных смолой лаптей и кончая измазюканной смолой шапкой. Парень выл и горел, горел и выл. Он был сильный, поэтому ухитрился отбежать на несколько шагов, повалиться на облепленные снегом сосенки, перекатиться несколько раз. Однако пламя не сбил – не успел. У него не было шансов. Слишком много смолы, слишком много огня в слишком многих местах сразу, слишком мало снега. Ну и магкя! Пожалуй, все, что Дебрен вогнал в топорище, без потерь превратилось в облачко белого огня. И было этого всего много.
Ему удалось сесть, но этим он и ограничился. Слишком много силы ушло в огонь – практически все, что он накопил. Сердце дико колотилось, голова кружилась. Он плохо отмерил, чума и мор, перебрал, как молокосос. А топор… Чтоб его удар хватил, пса коварного. Большинство палочек дает большее сопротивление – на единицу сечения, разумеется.
Это был самый скверно разыгранный бой в его жизни. И оказался бы последним, будь у Мучека сзади третий глаз и стальные нервы. Будь у него такой глаз, он мог бы заметить, что магун, хоть и освободившийся от уз, переваливается то на левый локоть, то на правый, не в состоянии скоординировать движения. А скоординировать было необходимо, чтобы хотя бы попытаться встать на ноги. Если б у Мучека были стальные нервы, он бы сумел убедить себя: никаких чародейских фокусов больше не будет, достаточно только повернуться – и можно справиться с противником одной рукой.
К счастью, у Мучека в глазах все еще стояла картина пылающего свояка, и он умчался в лес со скоростью, доступной только самым породистым гончим псам.
Дебрен облегченно вдохнул. Повалился лицом в снег и лежал, пережидая, пока сердце перестанет метаться в груди и начнет просто стучать, пусть даже и быстро.
Шаги он не услышал. Сообразил, что не все идет ладно, лишь когда увидел над собой серое небо. Что‑то перевернуло его на спину. Нет, не что‑то. Кто‑то.
– Испортил мне топор, – отметила лишь немногим более хмурая, чем зимнее утро, женщина.
– Ленда, – слабо улыбнулся он.
– С тобой все в порядке, правда? – Кажется, она не была в этом уверена. Если б была, то не бежала бы. А она скорее всего бежала, потому что только теперь с явной поспешностью натягивала на безволосую голову набитый снегом капюшон. – Дебрен?
– Ты жива, – сказал он.
Она поморщилась, сунула руку под капюшон, вытащила снег. Поморщилась еще сильней и опустилась на правое колено. Левую ногу, выпрямленную, отставила вбок. Возможно, поэтому уперлась рукой в грудь Дебрену. Трудно удерживаться в таком положении, пользуясь только ногами.
– Что, собственно, произошло? – процедила она сквозь зубы.
– Начал не я. Браконьеры. Они бы нас убили. За браконьерство вешают, а я их видел в лицо.
– Я не о них говорю. Спрашиваю, что ты со мной сделал. Нуда. Он успел забыть, но Ленде могло казаться, будто они всего несколько мгновений назад пытались убить друг друга.
– Не знаю, – бросил он по возможности небрежно. – Я хотел послать гангарин, получилось черт знает что. Не хочешь признать, что ты мутантка? Не надо. Изволь. Вопросами я тебя мучить не стану. Только прошу: не делай из меня дурака. Черт с ними, с видимостями. Ты такая же нормальная девка, как я трехглавый дракон.
– Я не об этом, – сказала она тихо.
– А о чем?
– Ты что‑нибудь делал с моей головой?
Дебрен сел. Он был еще слаб, но в этой слабости ощущалась какая‑то странная легкость. Они выжили. Оба. Наверное, поэтому. Еще никогда облегчение не было таким сладким. Интересно.
– Я боялся за тебя, – пояснил он. – Глядел, не сломалось ли у тебя что.
– Зубы проверял? – Она провела большим пальцем по губам.
Он понял. Немного удивился, но страха у него в запасе оставалось не больше, чем сил. Поэтому сделал то, чего не отважился бы сделать еще пару бусинок назад. Ответил:
– Ах. это. Я тебя только поцеловал.
Значит, тогда она не полностью сознание потеряла, коли что‑то запомнила. Но и до полного сознания ей тоже было еще далеко. Иначе бы ее голубые глаза не расширились сейчас настолько.
– Что сделал?! – Она отдернула руку с его груди и тут же покачнулась. – Ты сдурел?
– Именно.
– Ты не иначе как извращенец. – Она недоверчиво вглядывалась в него.
– Так уж сразу и извращенец… Сусвок, вот он занимался запретной любовью.
– Дебрен… – Она замялась, но только на мгновение. – Я выгляжу чудовищно.
– Так уж сразу и чудовищно… Что‑то чудовищное в тебе есть, не возражаю, но не во внешности. Впрочем, не стану обманывать: когда мы познакомились, ты была покрасивее. Но так всегда было, есть и, вероятно, будет. Женщина с возрастом не хорошеет, а дурнеет. Ну и что? Некоторым мужьям старые жены красавицами кажутся.
– А я уже начинала тебе верить, – сказала она с упреком. – Во что ты играешь, врун паршивый? То, что убивать меня не собираешься, это видно. – Она глянула на все еще пылающий труп смолокура. – Ну так что? Платят только за живую? Или ты только как кошка с мышкой играешь?
– Ленда, подумай хоть немного, прежде чем говорить. Я на полпути к креслу заместителя главного телепортовика. Знаешь, сколько такой заместитель ежегодно получает? А за тебя, ты не обижайся, больше пары талеров никто не даст. Подумай: кто ты такая? Наемница, вышибала в третьеразрядном борделе, пусть даже и заместительница мамы Дюннэ. Ну и что с того? Даже если б ты крепко кому‑нибудь досадила, серьезной награды за тебя б все равно не дали, потому что ты примитивная баба, а закон запрещает за простых изгнанников золотом платить. И вообще завышенные награды назначать.
– За разбойника обещают столько серебра отвалить, сколько сам Енощик весит.
– Потому что Енощик скорее диверсант, чем приличный разбойник, и больше против феодальной системы горланит.
Так что он – политический преступник, а к таким относятся совершенно иначе. Я уж не говорю, что он мужчина, а то ты совсем комплексовать начнешь.
– А иди ты, – буркнула она и встала.
Дебрен еще немного посидел, наблюдая, как Ленда, хромая сильнее, чем раньше, осматривает поле боя, поднимает топор, весь черный, закопченный, с настолько обглоданным огнем топорищем, что металл ездит по нему от конца к концу. Смотрел, как она, помогая себе острием, ловко сдирает шкуру с козла и вырезает кусок мяса из обнаженного бедра. Она сознательно не глядела на него, к тому же еще и спешила. Облепленная снегом рубаха то и дело прилипала к телу, ей должно было быть очень холодно, но она ухитрялась не обращать внимания на нехватку одежды. Пока не потеряла портянки.
Села, чтобы намотать их, и только тогда зло глянула на Дебрена. В ее лице что‑то дрогнуло.
– Господи. " Да у тебя весь бок в крови. – Она начала подниматься.
– Ерунда. – Он удержал ее жестом и сам встал на ноги. – Немного поцарапался, пока узлы резал. Теперь уже не кровоточит.
– Я развязала бы, – сказала она с легким укором. – Там, в землянке, когда ты меня заклинанием ударил, я как раз собиралась… Ты небось думал, что я тебя по башке топором хватану? Поэтому и наколодовал?
Он криво улыбнулся, кивнул:
– Сплошные несчастья из‑за недоверия. Мы чуть было не пришибли друг друга. А у тебя, – он указал на следы башмаков Мучека, – и одежка сбежала. Если б ты меня не связывала, то мне и сжигать никого живьем не пришлось бы, и одежды у нас было бы в три раза больше, чем сейчас.
– В два, – поправила она, затягивая узел на грязной, а теперь и совершенно размокшей от снега тряпке. – Ты Ганусовой одежды не учел.
Она встала, помогая себе обгоревшим топорищем. Подошла к догорающему, шипящему собственным жиром трупу смолокура. И немного ошарашила Дебрена, бросив кусок козлятины в самый большой огонь.
– Что? – сверкнула она волчьей улыбкой. – Обалдел? Что тебя задело? Поварское искусство мэтрессы Брангго или подсчеты?
– Подсчеты, – сказал он, подумав. – Как бы там ни было, мы убьем Гануса, забрав его одежду. А он – пожилой человек.
– Ты не видел, что этот пожилой человек сделал с молодыми, которые на веретене летели. Хоть нас и рассыпало, но я успела наглядеться. У девочки, которая сидела передо мной, глаза выгорели. Вот так. – Она щелкнула пальцами. – Гляжу, а она летит, воет, и по щекам течет какой‑то шипящий студень.
– Думаю, он ни о чем не знал, – проворчал Дебрен. – Это Бамбош вступил с бельничанами в какие‑то закулисные переговоры. Ганус – мастер магии, а не какой‑то задрипанный заклинатель. Он не врезал бы веретеном в крышу собственного дома, если б собирался вас убить. Его не случайно назначили станционным.
Ленда, пользуясь топорищем, вытянула из огня нож смолокура. Сунула в снег, чтобы остудить.
– Не случайно, – согласилась она, сплюнув, – такой станционный большие деньги берет. Зато, чтобы у пассажиров волос с головы не упал. А у меня упали все, и не только с головы. Четверть сотни талеров уплатила, мой двухлетний заработок у Дюннэ. А что за это купила, видишь сам. Люди, увидев меня, блевать начнут и детей уродиной пугать. Так что не жди, чтобы я ради этого деда одежду оставила и в одной рубашке бегать начала. Тем более не ожидай ты. Потому что этот свободный от снега склон, – она указала на тянущиеся до самой землянки следы, – твоя работа. Я хотела переждать в укрытии. Под землей, даже втроем, мы б как‑нибудь перетерпели. А теперь я вынуждена идти, потому что этой тропы и слепой не проморгает. Так что выбор у меня простой: либо замерзну по дороге, либо у Гануса одежду заберу. Мстить я не собираюсь, но из нас двоих он больше виноват. Если б как следует занимался тем, чем ему положено…
– А что с Ганусом?
Она перевернула кусок мяса другой стороной. Из‑за черноты и огня начинали проступать желтоватые ребра трупа. Дебрен старался не смотреть на то, что еще недавно было лицом смолокура.
– Разум велел прихватить его с собой. Голый – не голый, на несколько клепсидр заменил бы мне больную ногу. А будучи чудовищем, я могла бы еще и теплой крови напиться, когда он уже совсем окочерыжится.
– Еще можно кожу содрать и сварганить себе нижнее белье, – подсказал Дебрен. – Знаю я эти солдафонские сказки. Но я спрашиваю тебя не о теории искусства выживания, а лишь о практике. Что ты собираешься делать?
Она ответила не сразу.
– Ты дошел бы голым до станции? – спросила она, передвигая бифштекс с живота смолокура к бедрам. Сгоревшие кишки лопались, а то, что из них выделялось – в основном в виде пара, – могло здорово подпортить аппетит. Несмотря на это, ни он, ни она не отодвинулись от трупа ни на палец. Ленда даже встала, расставив ноги, над менее жирной грудью, впуская под рубашку столько тепла, сколько удавалось. Вся она посинела, промокла и даже стала шершавой из‑за гусиной кожи. Дебрен грел руки и не думал ее осуждать.
– С Ганусом? – Она кивнула. – Без проблем. Это близко. Если б ты не петляла, запутывая следы… Хочешь, чтобы я его проводил? Отпустишь нас живыми?
– Если дашь слово, что больше за мной ходить не будешь.
– Ты по‑женски непоследовательна. – Он расстегнул тулуп. – Ты же нисколько мне не веришь. Я же паршивый лгун.
– Замолкни.
Он скинул тулуп, глянул под мышку на исцарапанный бок, а потом как бы невзначай накрыл кожушком спину Ленды. Она не возразила. В лице у нее была неуверенность, немного злости, немного насмешки и – где‑то очень глубоко в глазах – печаль.
– Вместо слова, – буркнул он, вдруг смутившись.
– Что значит: вместо слова? – Она старалась говорить резко, но это не очень получалось. – Ты, кажется, не понял.
– Понял, княжна. Без похвальбы – я человек разумный. А поскольку ценю простоту, то объясню простыми словами. Так вот я не могу поклясться, что отстану от тебя раз и навсегда. Во всяком случае, не сейчас. Потому что пришлось бы солгать. Возможно, когда‑нибудь. Я знаю… думаю, ты мутирована, знаю, что чужого ребенка носишь. Но мужа рядом с тобой не вижу. А если увижу, то дам ему по морде за то, что он велел тебе под юбкой носить. – Ленда вся покраснела, но ей удалось не изменить выражения лица. – За железяки, ржавчиной тронутые, за бедра исцарапанные, пролежни и постоянно гноящиеся раны. Я понимаю, сердце не камень, и ты можешь бескорыстно любить скота, который так обращается с женщинами. Может, даже именно за такое обращение. По принципу: "Коли бьет, значит, любит". Бывает, с этим я ничего поделать не могу. Но пока я этой любви тысячу раз собственными глазами не увижу, ничего обещать не буду.
– Любви? Тысячу раз? О чем ты болтаешь? Может, собираешься у меня под периной сидеть и подглядывать, как я трахаюсь? После ста раз тебе надоело бы.
– Не будь вульгарной, Ленда.
– Вульгарность у меня в натуре, – криво усмехнулась она. – Видишь: на трупе себе бифштекс поджариваю. Согласись, это верх невежественности. Так что одевайся, пока я добрая, и убирайся отсюда. Не по пути заместителю главного телепортовика с такой грубиянкой.
– В том‑то и дело, что по пути. Одна ты и мили не пройдешь.
– Какое тебе дело до чужой бабы?
– Если ты рыцаря Бошко собой осчастливила, то уже не чужая.
– Трудно наше знакомство назвать счастливым, – сухо заметила она. – Он из‑за меня погиб.
– Но… это он? Ты его ребенка носишь? – Ленда стиснула губы. – Не хочешь, не говори. Я и так знаю. Я видел, сколько ты его тащила, хотя он уже трупом был. Да и любовь к странствиям в железяках тоже у меня кое с чем сильно ассоциируется. Он хотел солидарность с тобой продемонстрировать, а? Жаль только, что на голое тело панцирь не надел, умник.
– Дебрен, – проговорила она сквозь зубы. – Те, кто, меня не спросив, мне под юбку заглядывает, чертовски скверно кончают. Некоторые землю грызут, другие только хорошо вымоченный хлеб, потому что грызть нечем. Менее мерзопакостные, чем ты, такте или просто нагло подглядывали, или, когда я купалась, зыркали… А ты…
– Я пальцем тебя не тронул, когда ты там лежала. Я не виноват, что рубашка у тебя такая короткая.
– Я на тебя не глазела, когда ты голышом отлеживался. Хоть я и необразованная баба, а не такая, как ты, не благородный рыцарь. Я весь потолок в той чертовой землянке на память знаю.
– Я заметил, – признал он, – и благодарю. Но я не рыцарь, солдатского рефлекса у меня нет, да и к виду жен, с которыми так жутко обращаются, не привык, потому что среди господ баронов не вращаюсь. Поэтому невольно на мгновение задержал взгляд. – Он какое‑то время помолчал. Молчали оба, не глядя друг на друга. – Убью подлеца, который тебе это выковал. Я никогда никого не искал, чтобы убить, ты знаешь, я мечом брезгаю… Но для него сделаю исключение. – Он сплюнул. – А Бошко… Он хотя бы женился?
– Ничего ты не понимаешь.
– Понимаю, княжна, очень даже хорошо понимаю. Красавчик был этот твой Бошко, такой ни жениться не хочет, ни платить, ни даже много обещать. Неудивительно, что он тебе голову заморочил. Это его работа, а, Ленда?
Она наклонилась, подняла нож. Пошла за козьей шкурой, вернулась к огню, остановилась, широко расставив ноги, чтобы не повреждать позвоночник. Быстро, ловко и малоизысканно начала кроить шкуру на большие полотнища и на узкие, зато длинные ремни.
– На обувку? – уточнил Дебрен. – Значит… я могу с тобой идти?
– Я ничего такого не сказала. С чего ты взял?
– А с того, что, если б ты в одиночку решила идти через горы, то взяла бы эти. – Он поднял ногу.
– Они слишком тесные, – сказала она гораздо тише.
– Шутишь… Нисколько не жмут.
– Дебрен, я сама знаю, что женственности во мне не больше, чем в том пне. Не нужно мне дополнительно добавлять ступней размером с лодку. Иначе я тебя действительно приму за какого‑то извращенца. Нормальный мужик уже давно б с перепугу от меня сбежал.
– Погоди, ты слишком узкие режешь. – Он присел на шкуре, взял у нее нож. Она не сопротивлялась. – Родил тебя наверняка не портной. Встань прямо. До колен выкрою, хорошо?
– Я сама бы справилась.
– Но кусая губы от боли. А такие губы – жаль терять. Береги остатки красоты.
– Свинья.
– Не скажешь, от кого и почему ты так убегаешь? Учти, что я предатель и обманщик. Я и без того знаю, только прикидываюсь, будто сюда по заданию Телепортганзы прилетел. Так ситуация лучше выглядит.
– Допускаю, что ты можешь говорить правду. В Виеке ты показался мне добродушным глупцом. И если ты не предательская змеюка, то лучше бы тебе не знать. Меньше знаешь – дольше живешь.
– Некий адмирал мне то же самое совсем недавно говорил.
– Мудрый человек. Неудивительно, что его адмиралом назначили.
– Через несколько клепсидр он уже адмиралом не был. Из‑за отсутствия подчиненных. И знаешь, что их поубивало? Нехватка знаний. Давай вторую ногу.
– Ну, недурно. Если б твоя мать не была такой приятной женщиной, я б сказала, что по ночам ее какой‑то сапожник навещал. Ой…
– Я не нарочно, – отозвался он, опуская руку пониже огромного синяка на левом колене Ленды. – Смотрю, где подвязать, чтобы было не так больно.
– Не цацкайся со мной, я и не с такими ранами в бой ходила. А что касается знания, Дебрен, то не совсем так. Ты говорил, что какой‑то Герсель… в брюках, что ли, обещал тебе повышение, если ты сделаешь все, что в твоих силах. Ты мог решить, что сил тебе хватит, чтобы пойти в кабак и надираться за счет фирмы три дня и три ночи. А вместо этого, хоть и было тебе не в радость, ты Бошку лицо камнем изувечил, а потом чуть не замерз, отыскивая нас ночью. Почему? Потому что знаешь: из человека всегда правду можно вытянуть. И вовсе не пытками. Достаточно обратиться к проявителю лжи.
– Это одна сторона медали. А другая такова, что зная, кто враг, можно его либо победить, либо обойти. Что же касается проявителей лжи, то они дорого берут и не дают никаких гарантий. Ни один суд их экспертизы в качестве доказательства не примет. Показания палача принимают без звука. Да и обычные люди консервативны, предпочитают для разрешения сомнений нанять палача вместо такого читателя мыслей. Так что если у тебя есть враги, а ко мне испытываешь хоть какую‑то симпатию, то скажи. А то, глядишь, поймают меня, прикончат на пытках, а я так и не узнаю, за что. Это можно завязать?
– А не соскользнет? Учти – ведь бельничане…
– Не соскользнет. Лодыжка, как вижу, гладкая, сдержит. Все бельничане?
– Ты хочешь сказать, толстая лодыжка‑то. Ремни накручивай как следует, а не слова. Да, все. Княжество людьми небогато, да и ездят они отсюда в мир редко. Если сюда не будешь возвращаться, то ничего с тобой не случится. Только отцепись от меня.
– О тебе можно сказать все что угодно, но не то, что у тебя что‑то слишком грубое или толстое. Ну, возможно, словарь. В смысле – лексикон. Чем ты так туземцев обидела?
– А вот этого я тебе не скажу. Благодарю за… хм‑м… башмаки. Может, тебя на прощание жарким попотчевать, хочешь?
– Засунь себе это жаркое знаешь куда. Я иду с тобой.
– Об одном ты забыл, мудрила. Твоя карьера, так радужно начавшаяся, лежит в землянке и просыпаться не желает. Если хочешь добиться чего‑то, займись Ганусом. Я тебя официально от обязательств перед пассажирами освобождаю. Хлопот твоей фирме доставлять не собираюсь, черт с вами. Возвращайся на станцию, убери трупы и делай что положено, чтобы престиж Ганзы спасти. Если хорошо покажешь себя, большое будущее у тебя впереди.
Он поднялся, посмотрел ей в глаза:
– Ты без помощи не сможешь идти.
– Может – да, может – нет. Всякое может быть. А с тобой никаких может не может. Если ты в дурного рыцаренка поиграть захочешь и со мной попрешься, то тебя из Телепортганзы попрут. А второй такой оказии тебе уже в жизни не дождаться. Подумай о своих будущих детях и не подкладывай им такую свинью.
Он не мог ничего ответить. Она была совершенно права.
Ленда стащила мясо с догорающих останков; раздирая зубами полусырые волокна, начала собирать имущество. Палку смолокура, остатки козьей шкуры, нож, лезвие топора. Не прекращая жевать, указала Дебрену на штаны. Потом отвернулась, чтобы не смотреть. Знала, что под ними у него нет ничего, распоротые рукава служили ему и шарфом, и платком на голову.
– Провожу Гануса и догоню тебя, – сказал он не слишком убедительно. Снял башмаки, стащил брюки. Ленда кивнула капюшоном: мол, да, конечно. Она наверняка была голодна, но он вдруг сообразил, что, возможно, не только поэтому так жадно набросилась на жаркое.
Он сорвал шарф и платок, засунул в башмак. Положил все вместе на снег. Потом повернулся и побежал к откосу. Что было сил. Холода он не чувствовал. Хотел бы чувствовать, но не чувствовал.
За голым пологим склоном откос резко изламывался, обрывался вниз. Откос был невысок, однако выглядел отвратительно, был почти отвесным и обледенелым, а у подножия усыпан щебнем. У Дебрена сильно билось сердце, когда он сбегал по краю, рискованно перепрыгивая с камня на камень. Рассудок подсказывал, что он совершает ту же ошибку, за которую с дюжину раз обругал по дороге Ленду. Переоценивает собственные силы и недооценивает опасность, поджидающую за каждым камнем. Склон мог сползти вместе с ним, превратить его в кашу миллионом цетнаров раздробленной скалы. Или, что гораздо вероятней, не выдержать веса ноги. Свалить, швырнуть на ужасающе твердую, холодную массу ледяных и каменных осколков, поломать кости.
Не надо было вообще заходить на эту осыпь. Любой неверный шаг – вывих. Беда. Смерть. Может, не его – в конце концов, он чародей и уже хоть как‑то одет. Но Ленду ему было бы не догнать. А надо! Не требовалось быть умным следопытом, чтобы прочесть неизбежный приговор по тем следам, которые она оставила. Она явно срезала, шла прямо на обрыв. У нее уже не было сил кружить.
Он был почти уверен, что второй раз за этот день увидит ее далеко внизу, неподвижную и окровавленную. Те участки обрыва, когда он смотрел на них еще с другой стороны рощицы, казались совершенно недоступными. У здорового и отдохнувшего мужчины был бы один шанс к двум спуститься, не сломав шею. А Ленда, считая от рощицы, упала четыре раза. Еще до голого откоса. Глупая, упрямая девка!
Перед самым краем он пропорол себе ступню. Ленда, пожалуй, не лгала относительно тесных башмаков и не из жалости к нему сменила их на козлиную шкуру, но у нее хватило ума забрать их с собой. Для ходьбы они не годились, но во время передышки давали ногам гораздо больше тепла. В результате Дебрен шагал в туфлях Гануса. Их подошвы уже давно прохудились, а теперь протерлись вкладки из козлиной кожи, которые он засунул внутрь. Он почти не обратил внимания на боль. Остановился и с радостным недоверием поглядел на тянущиеся вдоль края углубления в снегу.
Она не рискнула спускаться. Махрусе, благодарю тебя за эту каплю разума. Пошла к западу, хоть до того упорно стремилась на северо‑восток. Кратчайшим путем к границе. Благодарю тебя, Махрусе. Это наверняка было нелегко, даже для тебя. Ленда – это Ленда, а тот лес, что за взгорьем, уже наверняка Морвак, судя по ряду пограничных холмов. До спасения, казалось, было рукой подать, но Дебрен прекрасно понимал, что всему виной то, что, во‑первых, смотрит он сверху, а во‑вторых, обилие снега сокращает перспективу. Карты Юхамма Клейхунса говорили, что от подножия Чернухи до границы еще две мили, а ведь Чернуха пока не кончилась. К тем двум надо добавить по крайней мере еще милю. Клепсидра пути, если двигаться строго вперед, к тому же на здоровых ногах. Летом – меньше, но сейчас, при таком снеге, надо еще клепсидру набавить. По прямой и для здорового.
Он осторожно двинулся по следам двух ступней и одной палки. Вернее, правой ступни и палки. Левую ногу она уже просто волочила за собой. За искривленной ветром сосенкой она, вероятно, упала. Не первый раз – но Дебрен почувствовал, как сердце подскочило к горлу, потому что она впервые локтей двадцать ползла, вместо того, чтобы подняться. Правда, потом кое‑как взяла себя в руки, однако знак был не из приятных.
Обрыв справа все время выглядел так же паршиво. Кое‑где чернела свежая яма, доказывающая, что и летом, когда скалы не обледенелые и не мокрые, спуск по ним лучше упредить основательной молитвой. Дебрен мысленно умолял Ленду не менять решения и не ставить все на одну карту. А теперь, когда оказалось, что она идет из последних сил, это было бы не столько рискованно, сколько, увы, разумно. Холодный расчет времени, сил и расстояния давал однозначный результат. К счастью, Ленда уже была не способна холодно все обдумывать.
Дебрен взобрался на небольшое возвышение и облегченно вздохнул. Дальше местность понижалась, обрыв кончался, а следы вели к лесу. Она добралась до деревьев. Склон уходил вниз под острым углом, а идти наверняка было гораздо труднее, но по крайней мере неоткуда свалиться.
Он пошел быстрее, потом побежал. Но до деревьев не добрался. На полпути заметил что‑то, что заставило его остановиться, а потом присесть под защитой какого‑то камня.
Под обрывом на обширном пространстве лежал девственно гладкий снег, зато дальше поросшую кустарником поляну пересекала человеческая тропа. Дебрен за этот день кое‑что узнал о следах, так что, не колеблясь, решил, что их оставил бегущий человек. Бегущий быстро и ловко и самое позднее – утром.
Наверняка не Ленда. Ленда не в состоянии бежать, а если б даже и побежала, то в другую сторону. Там, куда направлялся бегун, на севере, находился обрабатываемый участок и – что еще важнее – дорога. Слепая, зимой практически не используемая, но очень существенная с точки зрения организатора облавы в массиве Чернухи. Двигаясь здесь, Дебрен видел вдалеке катящиеся по дороге сани, следы других саней и конских копыт – все свежие, резко обозначившиеся на снегу.
Он задумался: что означает ведущая в ту сторону тропа? Курьера. Важно, что курьера. Ни один человек без важной причины не бегает зимой по горам. Поиски тоже не ведут бегом.
Чума и мор! Бегают курьеры. Курьеры переносят известия. Если дурные – то особенно не спешат, тем более в дальних провинциальных и отсталых районах мира, где за недобрые вести первым получает подвернувшийся под руку курьер. А этот мчался, как заяц. Чума и мор!
Экономная судьба урезала ему дальнейшие рассуждения и все более мрачные предчувствия. Не прошло и двух бусинок, как на опушке леса появились люди.
Двое мужчин в зеленых накидках, темно‑синих брюках, капюшонах, с мечами на боку и арбалетами за спиной выглядели слишком одинаково, чтобы хотя бы на мгновение принять их за гражданских. Двое других, серо‑бурые, хоть тоже выглядели одинаково, ни к какому воинскому формированию приписаны не были. Армия бедняков, которые не в состоянии купить себе цветного сукна и кожи, далеко не то же самое, что вооруженные формирования. Хотя все же и у них какое‑то оружие на поясах висело.
Но главное – все четверо тащили плохо очищенную от ветвей сосенку. На сосенке, привязанная за руки и за ноги, висела Ленда Брангго.
Дебрен, неправдоподобно спокойный, принялся ощупывать снег, выкапывать из него примерзшие к другим не очень большие камни. Нашел четыре. Больше искать не стал. Пришлось бы вылезти из‑за валуна, а кроме того, больше двух камней в карманах штанов не умещалось.
Потом он встал и не спеша, не думая о незакрытой, совершенно беззащитной спине, начал спускаться с обрыва. Оставаясь уже не более двадцати стоп, но даже если б было и двести, он все равно не сделал бы ни одного лишнего движения. Он не хотел упасть: падение с высоты даже всего трех стоп означало вывих или перелом и крах всех надежд. Только поэтому сама разница в высоте нисколько его не волновала. Главное – выжить.
Возможно, спасло его то, что он не торопился, а может – балахон Гануса, старомодный и покрытый крупными звездами, а по краям окаймленный цветами Телепортганзы. Но вероятнее всего, сыграло роль то, что он был совершенно один. В спину одинокого безоружного человека не стреляют издалека без серьезной причины.
У подножия откоса он обернулся и увидел, что все четверо стоят. Прежде чем они опустили шест с жертвой, он успел заметить огромное пятно крови, протянувшееся вдоль всей Лендиной правой штанины. Неудивительно, что они тебя догнали, княжна.
– Эй, ты кто таков? – закричал один из солдат, невысокий, единственный, кто еще не заработал на латы. Он вышел на несколько шагов вперед, но пока что не доставал висевшего за спиной арбалета.
Дебрен изобразил грустную улыбку и направился к нему, держа правую руку в кармане. Шестьдесят шагов. Ужасно далеко. Было б сорок – он остался бы наверху.
Но шестьдесят – слишком много.
Ленда была жива и в сознании. Голова, с которой сполз капюшон, висела низко, когда он ее еще видел, но если б не шейные мышцы, она покачивалась бы еще ниже. Сейчас он ее не видел. Слишком много покрытого инеем вереска, слишком много мужчин. Это несправедливо. Ему необходимо набраться сил, чтобы еще раз заглянуть ей в глаза.
– Небось со станции, что по другую сторону, – подсказал командиру самый оборванный из солдат. А точнее, из пограничных кордонеров. На груди у обоих, кроме княжеских гербов, были вышиты небольшие полосатые шлагбаумы, символы их профессии. – По цветам видно. Телепортганзовый.
– Сам вижу, – сплюнул низкий. – Опять спецслужбы все испоганили, пес их побери. Никаких верленцев больше не должно было быть. Если окажется, что и с девкой они так же хорошо сработали, то не видать нам выпивки, да и очередное повышение мимо пройдет. Не говоря уж о том, что тяжесть эту задарма таскаем.
– А наше серебро? – заволновался один из помощников‑крестьян, тот, что с никудышными усиками. – Обещано было!
– Чихать я хотел на ваше серебро. Доставай арбалет, Боле к. Перепился телепортганзист иль сглупел, с голой башкой в такой мороз шляясь, но вдруг да к нему разум возвернется. А у меня уже ноги в зад вросли, гоняться ни за кем охоты нет. Ежели сбежать задумает, так ты его болтом угости.
Дебрен шел, храня на губах улыбку, держа руку в кармане. Шел не спеша, не глядя никому в лицо.
– По ногам целить, как в девку? – уточнил Болек, так же не спеша снимая оружие со спины, прижимая ступней стремя на конце ложа и голыми руками натягивая тетиву. Арбалет был легкий, чуть‑чуть посильнее лука.
– Сдурел? Еще и этого хочешь на хребте тащить? Мало тебе? – Командир оглянулся и злобно плюнул, целясь в Ленду. – От этой клячи у меня уже шея болит, а ты мне еще и колдуна довешиваешь. Нет, парень. Если убегать начнет, значит, преступник, и неча определять, в каком пункте он закон нарушил. За счет чертовых следствий и процессов только разбойники‑юристы живут, а я напоминаю тебе, что мы в одном управлении внутренних дел с этой бандой бездельников числимся. Из одной шкатулки нам платят. Так что сукиным сынам работы не прибавляй, потому как тем самым от своего жалованья отымешь. В случае чего в горло целься.
– А нам что делать? – напомнил о себе тот крестьянин, что повыше. – Господин десятник?
– А вы его свяжите, – указал на Дебрена командир. – Может, хорошая премия за этого сверхчисленного выпадет.
Безусый крестьянин, еще молодой, но с одутловатым, ничем на детское не похожим лицом, направился к магуну. Окованную палку из‑за пояса не вынул.
Дебрен шел все так же спокойно. До солдат ему было еще двадцать шагов.
– Не лучше ли пришибить и одну токмо голову для идне… индю… э‑э‑э… фиксации понести? – проявил смекалку усатый. – Ну, для распознавательства, значит.
– Я, выходит, голову потащу ученую, значитца наверняка тяжелую от ума, да и из‑за отсутствия волос несподручную, а ты, паря, одежку евонную возьмешь? А это видел? – согнул руку в локте десятник. – Он сам свою башку специальным службистам как на блюдечке понесет, а при случае меня при энтой жерди заменит. Не иначе, мне его Бог послал, потому как у меня что‑то в затылке колотится.
Дебрен был уже настолько близко, что увидел часть лба и ухо Ленды. Он не мог сказать, подняла она голову или нет. Смотрит ли в его сторону, а если даже смотрит, то видит и понимает ли, что происходит? Не важно. Она была наградой в этой игре, но не ее участником.
Лучше было бы, чтобы она висела без сознания. Потому что в замешательстве кто‑нибудь мог ткнуть ее острием, заметив опасность в движении или даже взгляде.
Пятнадцать шагов. До безусого было всего пять. Когда он оказался между арбалетчиком и Дебреном, магун вытащил руку из кармана, запустил камень, не целясь. Важнее было сработать телом, уловить момент и вытащить палочку.
Парень остановился, слегка присел, чисто символически и сильно запоздав. Таким маневром он от камня не увернулся бы. Однако Дебрен и не собирался в него попадать. Выбирая из двух зол, он предпочел бы угодить в Ленду. А этот человек был ему больше нужен в качестве живого щита.
– Осторожней, Болек! – Десятник не был прикрыт, увидел, что происходит, и пытался предостеречь дружка.
Дебрен счел, что настал нужный момент, отпрыгнул влево и поднял палочку. Он не был уверен в ее возможностях, поэтому старался целиться как можно ближе к вращающемуся в полете камню. И ошибся.
Телекинез не подтолкнул снаряд, добавив ему скорости и боевой силы; а лишь подправил траекторию. Вдобавок слишком поздно. Подправлять поправку уже было некогда. Булыжник размером с яблоко ударил Болека по левому локтю вместо того, чтобы попасть в голову. Арбалет упал в снег, но солдат, хоть его и отбросило на два шага, на ногах удержался.
– Взять его! – выхватил меч десятник.
Усатый раззявил рот, но пока все еще не выхватывал заткнутый за пояс тесак. Безусый тоже не пытался ухватить оружие. Вместо этого он заорал и попробовал схватить Дебрена.
Это было бы неглупо, потому что стоял он близко. И почти удалось. Магун выхватил камень и запустил его изо всей силы. Воспользоваться палочкой уже не успел. Пролетев три шага, камень, вообще не направляемый магией, шарахнул парня по лбу и срикошетил в сторону.
Безусый тут же повалился, ударив Дебрена головой по бедру. Дебрену удалось удержать равновесие, но при этом он потерял немного ценного времени. Болек, побагровевший от ярости и боли, уже мчался на него, сражаясь на бегу с болтающимися между ногами ножнами.
Дебрен схватил палочку зубами, освободившейся рукой полез в левый карман. Усатый за спиной наступающего кордонера быстро прыгнул к брошенному арбалету. Десятник с мечом в руке стоял там же, где и раньше. Возможно, он все еще недооценивал противника и не хотел лишать подчиненных сладости мести, а может, наоборот – начал понимать, что творится что‑то неладное.
Болек был уже близко, поэтому Дебрен тут же метнул камень левой рукой. Правой выхватил изо рта волшебную палочку, успел даже поправить траекторию снаряда. Несмотря на то что солдат ловко увернулся, камень так и не отскочил влево и хватанул Болека между бровей. Прекрасный бросок. Одна беда – слабый.
Солдат упал на колени. И почти тут же воткнул меч в землю, чтобы, оперевшись на него, как можно скорее подняться.
Последний, четвертый камень запутался в складках кармана. Дебрен отчаянно дергал его, уже зная, что не успеет. Крестьянин добрался до арбалета, поднял, стряхивая снег с ложа, а десятник, выбросив вперед руку с мечом, трусцой бросился в атаку. Трое одновременно! И вдобавок ко всему каждый мог быть самой грозной целью, наиболее стоящей камня. Болек – потому что был ближе других и казался неуничтожимым. Крестьянин – потому что у него арбалет. Ну и десятник. Самый опытный и, кажется, единственный, кто имеет понятие о фехтовании.
Усатый поднес арбалет к плечу. Не спеша, как и всякий новичок, он предпочитал как следует прицелиться и, возможно, промахнулся бы, как большинство любителей, по нескольку бусинок готовящихся к выстрелу. Дебрену не было дано проверить его умения. Вначале плохо очищенная от ветвей сосенка саданула парня под колено, а потом, когда он упал, что‑то большое, все залепленное снегом придавило к земле.
Болек, полуослепший от крови, увидел‑таки Дебрена, кинулся щукой с выставленным вперед мечом и шлепнулся животом о землю.
Выбор свершился сам собой. Внезапно все стало не только ясно, но и просто. Десятник, несмотря на то что находился далеко, так еще подзадержался, оглянулся, остановился. Было достаточно времени, чтобы переложить камень в правую руку, прицелиться палочкой и сильно размахнуться. Детски простой бросок – если ребенок родился с магическими способностями, конечно, и "лизнул" телекинеза.
Другое дело, что и без магической помощи камень помчался прямиком к цели. Дебрен лишь подбил его на лету чуточку выше, для уверенности, что тот угодит в середину головы. Походило на то, что десятнику вмажет по правой скуле: он как раз оглядывался назад, на дрыгающего ногами крестьянина, и, кажется, решил, что основная угроза тут – чародей, потому что начал поворачивать голову. Но уклоняться было уже поздно.
Дебрена слегка парализовало, когда камень, словно брошенный ветром шарик из смятой бумаги, неожиданно свернул влево и мягкой, но все более изгибающейся дугой миновал цель в добрых двух стопах.
– У меня амулет, – торжествующе засмеялся десятник. И пошел еще медленнее, радостно скалясь и раздуваясь от чувства собственного превосходства. – И стрелы не пропустит, не то что камень.
Болек уже поднялся на колени. Левая рука у него бессильно свисала. Правую же, ту, что с мечом, он поднес к лицу, отер кровь с глаз, прозрел. Успел увидеть башмак Дебрена. Магун, снова взяв в зубы палочку, саданул его сверху пяткой по носу и обеими руками вцепился в сжимающую рукоять ладонь. Ему удалось вырвать оружие у обескураженного кордонера, но Болек оказался крепким орешком. Он не только не упал, но и повис всем телом на левой руке Дебрена.
– Отпусти его! – крикнул отнюдь не опешивший десятник. – Он мой. Я ему разбойничьи лапы обрублю, тогда ты его достанешь.
Болек, ослепленный жаждой мести, а возможно, чувством долга, не послушался. Начал подниматься, карабкаясь вверх по руке Дебрена. Дебрен хватанул его по капюшону оголовком меча. Капюшон упал. Магун повернул меч острием вниз. И заколебался. На мгновение. Но мгновение – это одна двадцатая бусинки. Масса времени при борьбе не на жизнь, а на смерть. Болек воспользовался неспособностью магуна карать раненых и безоружных. И доказал, что безоружность – понятие относительное, вцепившись зубами в левую руку противника.
Боль почти ослепила Дебрена. До такой степени, что он промахнулся и вместо того места, где шея сходится с плечом, угодил солдату выше лопатки. Меч пробил накидку и рассек спину, проехав по ребрам. Прежде чем магуну удалось его вытащить, Болек почти откусил ему мизинец и безымянный. А десятник, наконец‑то почувствовавший солидарность, кинулся бежать.
Но не успел. Дебрен, направив всю магическую силу на противоболевую блокаду, сумел перехватить контроль над ситуацией и очистить поле зрения от черно‑пурпурных пятен. Ударил головкой меча по тому месту, где челюсть сходится со скулой, а когда солдат раскрыл рот, добавил, отскакивая, ударом клинка. Из‑за отсутствия времени, места и размаха он больше резал, чем рубил, но попал удачно спереди в боковую часть шеи. Обильно хлынула кровь. Возможно, не из артерии – но обильно. Наконец‑то Болек показал свою человеческую натуру и повалился спиной в снег.
Сразу после этого Дебрен чудом отразил тычок десятника. Отскочил, парировал два легких удара и благодаря второму чуду увернулся от удара, который должен был бы разрубить ему череп на два симметричных получерепа.
Потом ударил гангарином. Вернее – попытался.
Импульс не пробил блокаду. Левая рука от плеча и ниже была бесполезным балластом. Не годилась даже на то, чтобы удержать равновесие, просто висела, болтаясь туда‑сюда в ритме, навязанном состязанием прыжков.
Дебрен начал пятиться. Быстро. Трудно задеть мечом быстро отступающего противника, даже обладая серьезным техническим превосходством. Меч десятника вдруг оказался поразительно коротким для решительных тычков и слишком легким, чтобы преодолеть парад. Но у каждой тактики свои слабые стороны. Пятясь, Дебрен не отслеживал того, что за спиной. Рано или поздно он должен был на что‑нибудь наткнуться и споткнуться или по крайней мере сбиться с шага, учитывая неровности почвы. Он не знал, когда наступит этот момент. Его противник получит бесценную информацию гораздо раньше. И воспользуется ею. Несомненно.
Спасти его могла только магия. Он понимал, что как фехтовальщик десятник как минимум на уровень выше его. Надо было снять блокаду. И как можно быстрее.
Но он не сумел. Ни быстро, ни даже постепенно. Что‑то клинило в мозгах, и ему пришлось бы крепко сконцентрироваться, чтобы снять заклинание. Вдобавок сейчас это было все равно что попытаться ударить выбитой из сустава рукой. Мешали оглушающая боль и темнота, колени – словно ватные. С таким же успехом он мог на мгновение просто отбросить меч.
Дебрену стало ясно, что этот бой ему не выиграть. Как у чародея у него были большие шансы, но в том‑то и дело, что он перестал быть чародеем. Оставался только меч. А значит – все, конец. Никогда в жизни он не побеждал никого с помощью меча.
И все же он отбил, отпрыгнул назад, снова отбил, увернулся, парад, неудачно попытался кольнуть, и еще один прыжок, в последний момент вынесший его из‑под острия. Боль и слабость в правой руке. Отражение, прыжок, длинный шаг, отражение… Сколько еще?..
Что‑то пошевелилось сзади, за спиной десятника. Тот – с арбалетом? Увидеть он не мог.
– Дебрен! – Это Ленда? – Ложись!
Он прикрылся от удара в правый бок. И упал, воспользовавшись инерцией. Только ударившись плечом о землю, почувствовал страх. Это была смерть. Стоя, он еще мог худо‑бедно обороняться. Лежа – не имел никаких шансов. Что она?..
Он замахнулся мечом. Не попал. Меч десятника разошелся с его оружием. Медленно, почти пренебрежительно солдат наступил ногой ему на живот, наклонился, сверкнул зубами.
И рухнул. Беззвучно, мягко. Колени под ним подломились.
Только когда он замер, Дебрен увидел торчащий из его спины болт.
– Ты размахиваешь мечом, как корова хвостом, – сказала Ленда, как‑то странно скривив губы. Скорее всего это была улыбка, но уверенности у Дебрена не было. От кончика носа и вниз все лицо Ленды блестело свежей кровью.
Она сидела около арбалета, опершись о труп усатого мужика и вытянув ноги далеко вперед. Правая нога, простреленная в бедре, тоже кровоточила, хоть выше раны был наложен жгут. Разрытый на большом расстоянии снег, разорванная рубашка и процарапанные ногтями полосы почти на всей голове свидетельствовали о том, что усатый дорого продал свою жизнь.
Дебрен опустился на колени, здоровой рукой коснулся ее щеки. Чувствовал, что это глупо, но ему необходимо было прикоснуться, удостовериться.
– Жива.
– Угу, жива. – При такой потере крови голос у нее был удивительно сильный. – Ты что здесь делаешь? Ты должен был идти на станцию.
Он начал вытирать кровь у нее с лица. Очень осторожно. Все еще не будучи уверенным, ее ли это кровь.
– Я не пошел туда. Ганус умер. Это его вещи. Палочка была у него под рубахой. Жаль, мы раньше не проверили.
– Вижу, что его, ‑спокойно сказала она. – Говоришь, умер?
– Это из носа? – Он вытер ладонь о снег, потом о штаны. – Ляг поудобнее.
– Не из носа. – Она немного наклонилась, чтобы он смог увидеть усатого. – Я ему горло перегрызла. По‑мутантски. Надеюсь, ты потрясен?
Только теперь он сообразил, как мало было у нее времени, чтобы привести себя в порядок. Капюшон висел на спине, достаточно протянуть руку. До лица было еще ближе.
– Чего ты надеешься этим добиться? – спросил он, не убирая руки.
– Не понимаю, о чем ты.
– Хочешь от меня отделаться, – ответил он сам себе. – Отталкивающая внешность, отталкивающие манеры. Метод столь же простой, сколь и эффективный. Ленда некрасива и зла, поэтому Дебрен бросит Ленду и уйдет.
– Ленда бьет по морде за то, что читают в мыслях.
– Я тебе уже объяснял, что не читаю мыслей. Но если ты так говоришь, значит, я угадал.
– Отвянь. И слушай внимательнее. Если б угадал, получил бы в харю. И убери лапу. Я не сосунок, как‑нибудь сама лицо вытру, если захочу.
– А что будет, если не уберу? – Он улыбнулся и начал вытирать другую щеку Ленды. – Перегрызешь мне кисть? По‑мутантски?
– Зачем ты сюда приперся? – Голос у нее был холодный и как бы обиженный, но она не отводила лицо. – Чего ты от меня хочешь, Дебрен? Чего ради прицепился, как репей к собачьему хвосту? Не видишь, что у меня даже клочка шерсти нет?
Он покончил с лицом, начал поправлять жгут на ноге. Понемногу снимал блокаду с левой руки. Для того чтобы усилить нажим, рука ему не была нужна, но жгут надо как можно скорее заменить корпией, наложенной прямо на рану. А этого одной рукой не сделать.
– А какой выбор у репейника, если уж по воле судьбы он хвоста коснулся? – Нога – лучше, чем лицо. Можно не смотреть ей в глаза. – Ты веришь в предназначение?
– Репьевое? Нет, не верю. Репей имеет право избегать собачьих зубов. Ныть о предназначении, мутить глупой собаке голову, расхваливая мех, который якобы шикарнее соболиного, – таким манером ты не отцепишься. Собаки падки на комплименты, многие готовы поверить. Но мне повезло. Я свою шерсть потеряла всю до волоска. И мне нет нужды ломать голову, правду репей говорит или врет.
Дебрен отхватил мечом кусок обмотки, поддерживавшей лапоть усатого. Полотно было не сказать чтобы очень уж чистое, но на всем поле боя он, пожалуй, не нашел бы ничего лучше. А нога Ленды все еще немного кровоточила.
– Коли уж о собаках разговор, – буркнул он, не поднимая головы, – то вроде бы самыми верными бывают те, которых в беде приголубят. Голодные, больные, с переломанными лапами, живьем пожираемые червями. Прояви к такой сердечность, и она тебе отплатит тем же. Тебе не пришло в голову, что…
– Пришло, – спокойно прервала она. – И сразу же ушло. Потому что то, о чем ты толкуешь, не твой случай, Дебрен. Ты чародей. Будешь богатым. Не знаю, каким чудом ты все еще им не стал, но это не имеет значения. Бродяжничаешь – наверное, поэтому. Но что богатства и почестей добьешься – это точно. У тебя есть ум, талант, ты вызываешь доверие. Что до внешности, то до Бошко, да будет земля ему пухом, тебе далеко, однако верь, в портках гораздо больше некрасивых ходят, чем красивых. Так что ты – лучший кандидат в мужья, известно ведь, что к слишком красивому бабы льнут и искушают парня. Если все это добавить, то что у нас получается? – Дебрен сменил меч на нож и осторожно разрезал ей штанину. – Точь‑в‑точь сказочный принц. А одень такого в приличный кафтан, на белую кобылку посади, и все девки описаются. Мечтая попасть на место белой кобылки.
– Если надумаю жениться, то тебя в свахи возьму, – буркнул он, не поднимая глаз. – Начинаю верить в то, что злословы о женщинах говорят: весь разум у них в волос ушел. Это объяснило бы, почему ты такие глупости плетешь.
– Денег у меня нет, – начала она перечислять на пальцах. – Красота, если даже ее вначале малость и было, вместе с волосами ушла. Профессия, если вообще есть, яйца выеденного не стоит. Хлопоты и неприятности тянутся за мной, как вонь за войском. Необразованная баба. – Пальцев не хватило, и она перешла на другую руку. – На все способная мутантка. А теперь еще и дура без надежды поумнеть. Может, ты мне растолкуешь…
Дебрен поднял глаза.
– Что ты несешь?
– Что ты выше меня по всем статьям, и я никогда не поверю…
– Без надежды? – продолжил он. – Это ты о… о волосах? – Она была слишком горда, чтобы ответить, но недостаточно решительна. Отвернулась, сделав вид, будто ее заинтересовало что‑то вдалеке. – О Боже, прости… Мне в голову не пришло…
– Не будем терять времени на глупости, – проворчала она, поглядывая вдаль. – Ты должен…
– Волосы отрастут. – Он покончил с ногой, пододвинулся ближе и сделал самое невероятное с того момента, когда позволил Пекмуту посадить себя в веретено одноразового использования: взял обеими руками лицо Ленды. – Все отрастут. Я думал, ты знаешь. Ну и дурак же я! Прости, княжна.
Он несколько мгновений заглядывал в самые большие, самые голубые – пусть и с золотистыми крапинками – глаза на свете. Потом голубизна дрогнула, расплылась в чем‑то влажном. И исчезла.
Из‑под век больше не скатилось ни одной, даже крохотной слезинки. Но оба они понимали, как много их там, под веками.
– Нога болит, – сказала она глухо и шмыгнула носом. Громко, отчаянно, по‑детски. – Чертовски болит и немного… Это поэтому. Не думай…
Он не хотел, чтобы она лгала. Поэтому начал с губ. Вообще‑то трудно было назвать это поцелуем: невозможно как следует поцеловать девушку, которая в этот момент говорит и не знает, чего ожидать. Но успокоил он ее нормально. Она даже не пискнула, когда он перенес губы выше, на холодный и влажный, словно у щенка, нос. Не оттолкнула и когда целовал дрожащие веки. Может, потому, что длилось это недолго.
Ровно столько, сколько было нужно, чтобы перенестись в иной мир, не очень далекий и поразительно похожий. В этом новом мире тоже была гора Чернуха, серое небо и трупы на истоптанном снегу. Кровь и запах грязных тряпок. Холод и боль. Но этот мир…
Он не успел додумать. Стоял на коленях около Ленды Брангго, прижимая лицо к ее рукам, и чувствовал ее лоб на своей руке, обнимал ее обеими руками и не хотел думать, почему все делается так, а не иначе. Хотел только, чтобы так все оставалось.
– Дебрен… прошу тебя…
Он отстранился, заглянул в ее мокрые от слез глаза. И не мог назвать то, что в них нашел.
– Не проси репья, – сказал он тихо. – Репей не выбирает.
– Чего ты от меня хочешь? – спросила она жалобно. – Зачем ты это делаешь?
– Ленда, почти все, что ты о себе говорила, правда. Не очень‑то уж ты прекрасна, небогата, а уж чудачка такая, что аж мозги набекрень. Но ты не глупая. – Он осторожно тронул пальцами ее висок, скулу, подбородок. – Не задавай глупых вопросов.
– Ничего из этого не выйдет. Оставь меня. – Она собралась и оттолкнула от лица его руку. – Я даже не знаю, верю ли тебе. Ты слышишь? Я тебе не доверяю!
– Ну, значит – счастливая. Потому что я тебе и верю, и доверяю, хотя чувствую, что ты о себе не сказала ни крохи правды. Но у меня нет выбора.
– Лжешь. Думаешь, если ты за меня с ними дрался, – она обвела рукой усеянное трупами поле боя, – так я тебе уже во всем верю? Это пешки. В шахматах не бьют собственных пешек, но в жизни – очень даже часто.
– Нет, Ленда. Не в жизни. В политике. – Она зло сжала губы, но смолчала. – Я знаю, ведь не за то, что ты прикончила кого‑то местного, тебя так по этим горам гоняют. Никто не стал бы вязаться с Телепортганзой ради того, чтобы схватить обыкновенного преступника, и уж наверняка не спецслужбы такого дерьмового княжества, как Бельница. Поэтому я понимаю, почему ты мне не доверяешь. Ты чем‑то досадила властям, а власти способны на любую интригу, пусть даже самую коварную. Но одного власть не сумеет: толком инсценировать такую бойню, как эта. Здесь не играли, княжна. Эти люди мертвы. Если б ты вовремя не перегрызла горло крестьянину, который, несомненно, искренне и нисколько не притворяясь, боролся за жизнь, то десятник зарубил бы меня. Конечно, этого я доказать не могу. Теоретически я могу быть мастером фехтования; мог прикидываться недотепой, размахивающим мечом, как корова хвостом. Но ты в мечах разбираешься. Скажи: сколько ударов отразит супермастер, сражаясь лежа? А я упал при первом же твоем крике. Если б ты промахнулась или попросту переждала мгновение, то увидела бы, на что в действительности способен этот пройдоха Дебрен…
– Возможно, и следовало бы, – согласилась она.
– Нет. Он убил бы меня, а ты его. И осталась бы одна. На верную смерть. – Он затянул последний узелок на повязке, прикрыл ей бедро штаниной, перевязал оставшимся клочком обмотки. – На таких ногах ты и трех шагов не сделаешь.
– Ну вот, мы и добрались до сути. – Только теперь она накинула капюшон на голую, исцарапанную голову. – Если ты шахматист, то сам себе устроил пат слишком хитроумной игрой. Видишь следы? Когда они меня схватили, то тут же послали гонца к своим. Он должен был привести сани или коня. Скоро сюда явятся люди. И испортят тебе игру.
Дебрен знал об этом с самого начала, с того момента, когда, глядя с обрыва, заметил следы курьера. Потом у него не было возможности обеспокоиться столь далекой во времени опасностью. Теперь появилась. Но это по‑прежнему была не самая большая проблема. Самая большая сидела перед ним, примеряя стянутые с трупа рукавицы.
– А если я не лгу? – спокойно спросил он, присаживаясь на более теплое, чем снег, бедро убитого и манипулируя палочкой у поврежденной зубами руки. Местное обезболивание требовало большего искусства и сосредоточенности, нежели блокада, зато действовало гораздо лучше. Рука поболит немного, но по крайней мере снова станет рукой, а не никчемным обрубком.
– Лжешь или нет, но уйти ты должен. Потому что я, как ты справедливо заметил, и трех шагов не пройду. Коня нет, саней тоже. Я вынуждена здесь остаться, и люди князя меня найдут. Если тебя найдут со мной, то или убьют, если ты человек порядочный, или стыда натерпишься, если на моих глазах откажешься от всего, что мне наплел. Это, конечно, было бы малоприятно, пусть даже они лишь жалкие слуги, а я – живой труп. Так что иди. Если поторопишься, то, возможно, я решу, что ты человек порядочный. И немного задержу погоню. Арбалеты есть, болтов много. У тебя неплохие возможности сбежать за кордон. Для здоровых ног это довольно близко, а я, без похвальбы, стреляю недурно.
– Что они с тобой сделают, если ты попадешь к ним в руки? – спросил он, не глядя ни на нее, ни на северо‑восток, откуда должна была на санях приехать смерть.
– Не попаду, – спокойно ответила она. – Они получат труп, а не меня. Постреляю, пока удастся, а когда подойдут ближе, воспользуюсь ножом. Так что будь добр – убирайся отсюда. Вера в то, что я помогаю возвратиться другу, очень облегчит мне кончину. Придаст ей глубокий смысл. И на небо, возможно, легче попаду, потому что это будет благородный поступок.
– Живой труп… – Он задумчиво покачал головой. – Ну что ж, очень хорошо, что ты смотришь на это так. Живым трупам терять нечего. – Он поднялся, засунул палочку за пояс. – Собирайся, Ленда. Надо идти.
– Похоже, твои чары все у тебя в голове перебаламутили. Я и трех шагов…
– Коня у нас нет, саней тоже, но у меня есть хребет. Я тебя понесу.
Она бросила на него почти враждебный взгляд. Он понимал ее. Надежда приносит боль. И когда уходит, и когда возвращается.
– Обделаешься, а не понесешь, – буркнула она. – Я баба нехилая, а ты даже захудалого меча не утащишь.
– Тебя утащу.
Он повернулся и направился к трупам. Стянул колчан с пояса Болека и пополнил его взятыми у десятника болтами. Торчащий в спине – не тронул. Вернулся к Ленде, бросил ей футляр на колени.
– Можешь забрать. Это и один арбалет. В случае чего успеешь выстрелить.
– Никуда я с тобой не пойду. – Ее губы превратились в бледную полоску.
– Не пойдешь, – согласился он и вынул палочку. – Я тебя понесу. Или буду волочить задницей по снегу. В сознании или нет. Обессиленную чарами или нет. Не знаю, как это будет выглядеть. Но отсюда я тебя заберу, коза дурная, нравится тебе это или нет.
– А пошел ты! – Дебрен попятился, нацелился палочкой. – Погоди, дурень. Неужто не понимаешь, что они не отпустят? Слишком далеко зашли, чтобы теперь отступать только потому, что я им из‑за граничных холмов задницу покажу?
– Ну так не показывай. В твоем исполнении это должна быть отвратная картинка. Я и сам бы не выдержал и суверенность сопредельного государства нарушил.
– Тебя это тешит?!
– Разговор с тобой? – Он засунул палочку за пояс. – А ты как думаешь? Что меня рядом с тобой удерживает? Изумительный вид обгоревшей головы в таких синяках, что в портовой таверне все бы на тебя пальцами показывали? Одежда, пропитанная женским обаянием? Благовония? Сто сундуков приданого? – Ленда побледнела от обиды. – Нет, чума и мор! Я тебя даже представить себе в облике дамы не могу. Так что не делай большие глаза и не удивляйся, что разговор с тобой доставляет мне удовольствие. Должен же я из чего‑то, черт побери, силу черпать.
– Видала я таких. – Она шмыгнула носом. – Заявлялись в "Розовый кролик" – и по голому заду велели себя бичом хлестать или на дыбе подвешивать. Не знала, что ты мазохист извращенный.
– Ну так теперь знаешь. А я не дыбу и бичи, а больших девок обожаю, которые меня навроде коня объезжают, так что заткнись и лезь мне на спину. Тебе известно, как опасно раззадоривать распалившегося извращенца. Вспомни Сусвоков.
Он повесил ей на спину арбалет, засунул колчан под тулуп. Она смолчала. Возможно, почувствовала, что без возни не обошлось бы.
– За тобой в Морвак они не полезут, – попыталась она еще раз. – Если пойдешь один – есть шанс. Со мной – никаких. За мной будут гнаться и на той стороне. Здесь никаких стражников нет, а до ближайшей деревни от границы миль шесть будет. Не донесешь. Сердце разорвется.
– Ну и славно. – Он поправил ей шарф из споротого рукава. – Ну и хорошо. Всю жизнь мечтал именно так концы отдать. Поддевкой, которая меня насмерть заездит.
– В любовных объятиях, – тихо договорила она с горечью. – А то…
– Именно, – мягко прервал он. – В любовных объятиях.
Они отвели взгляды. Не хватило храбрости закончить. Дебрен подхватил Ленду под мышки, помог подняться. Потом повернулся, опустился на одно колено, попятился, подставляя спину, – и выругался.
– Кажется, мы кое‑что забыли.
Она присела рядом с ним на снег. Лицо у нее слегка зарумянилось. Ничего больше.
– Прости, – бросила она с хорошо разыгранным безразличием. – Никогда на неоседланного коня не садилась, а теперь еще и ты все у меня в голове поперемешал… Может, оно и к лучшему. Все равно ничего из этого не выйдет. Во мне весу не меньше, чем в тебе, а то и больше. А с этой пакостью, – она коснулась промежности, – так уж больше наверняка. Уж чего‑чего, а железяк он на меня не пожалел.
Дебрен вынул нож и, не глядя на девушку, начал сдирать с ближайшего трупа суконный балахон.
– Знаю, что не вправе спрашивать, – буркнул он. – Но при нашей ситуации… Пояс на замке или только опечатан? Прости, что…
– Нечего прощать. – В ее голосе было немного горечи, но говорила она, пожалуй, искренне. – Эта дрянь обдерет тебе шею до кости. Вопрос законный и уместный. Я отвечу. Ты что, и правда думаешь, что я позволила бы себе опечатать задницу и покорно таскала бы пятнадцать фунтов какой‑то засра… – Она на мгновение осеклась, но почти тут же, слегка лишь покраснев, закончила: ‑…засраной железяки?
У Дебрена даже веко не дрогнуло.
– Если бы хранить верность просил человек, которого ты крепко… – Он не договорил. – Нет, черт побери, ты права. Это не в моем стиле. Глупый вопрос. Прости. Конечно, замок.
– Хуже, – спокойно бросила она. – Заклинание.
– Любой в меру приличный замок дополняют заклинанием. А уж пояса верности – обязательно. Не обижайся, княжна, но каким‑нибудь пустяком бабу в узде не удержишь. Располагая временем, а порой еще больше – желанием, ну и всяческими шпильками под рукой…
– У моего пояса нет замка, Дебрей. Кстати, зачем тебе эти тряпки?
– Для седла. – Он обмотал полосами полотна свернутый роликом балахон, примерил, проверил, как лежит на шее. – Ерунду порешь, княжна. Без какого‑нибудь замка невозможно заковать пояс верности девицы. Прости, я хотел сказать, женщины.
– Но ты сказал правду, – буркнула она. – Не пойми меня неверно, я говорю не для того, чтобы перед глазами у тебя гордо невинностью размахивать.
Он на несколько бусинок оторвался от самодельного седла. Оно, конечно, было важным и могло решить вопрос жизни. Но и другие проблемы, хоть и не столь важные, могли тоже.
– Ленда, я знаю, что на Западе процветают ханжество и мракобесие, – сказал он, внимательно глядя на нее. – Но, вероятно, твоей матери каким‑то чудом удалось вдолбить тебе, что невозможно забеременеть и одновременно сохранить девственность, ту, что позволяет "гордо размахивать невиностью". Так что я не совсем понимаю, о чем ты.
– Видишь ли, я так же беременна, как и ты.
– То есть… Не… не беременна?
– Я солгала твоей матери, – упредила она очередной вопрос. – Матери будущего внука она скорее серебра одолжит, чем взявшейся неведомо откуда бабе, задурившей сыну мозги. Разлюбить легко, а ребенок это ребенок. Ну и госпожа Занута всем рассказала. Хоть, по правде говоря, не без моей воли.
– Я думаю, – просопел Дебрен.
– Думаешь, да не о том, что надо. Перед полетом насели на нас портодромные медики, исследовать начали, заставляли натираться паракатом. Я не хотела себе пальцы калечить, по лапам их колошматя, а главное – объяснять, что за железяки у меня на заднице, вот и сказала, что дитя ношу и никому под юбкой копаться не дам, потому как мне еще моя беременность дорога.
Дебрен укрепил скатку сукна на плечах, помог Ленде встать и присел, чтобы всунуться между ее ног. Она схватила его за руку, придержала.
– Погоди, Дебрен, главного ты еще не слышал.
– У нас впереди девять миль для разговоров. – Он улыбнулся. – Не стискивай мне уши ногами, вот и успеем еще до чертиков наговориться.
– Меня и десять‑то шагов нет смысла тащить. – Хоть ей и было больно, она убрала руки, опирающиеся о его плечи, и встала на поврежденные ноги. – От меня ни одному мужчине никакого проку. Этот пояс… История долгая, но пересказать ее можно кратко. Его невозможно снять.
Он глядел ей в глаза, поэтому ничего не сказал. Не рассмеялся, не спрашивал, не пытался спорить и втолковывать, что она плетет глупости. Может, и плела, но верила в то, что говорит.
– Идем, – буркнул он. – Держись прямо.
– Ты не понял, что…
– Понял. Пошли, Ленда.
Он свалился на полпути до ближайшего пограничного холмика, хоть вначале прикинул расстояние – до холма было не больше, чем полторы мили. Несмотря на это – свалился. После столетий муки и боли. И тишины. За все время они не обменялись ни словом.
Он лежал, тяжело дыша от усилий, и не чувствовал холода, не ощущал сыплющегося под одежду снега. У него не было сил протестовать, когда она положила его голову себе на колени. Он боролся с тошнотой.
– Уж лучше б ты был лгуном, – прошептала она.
– Я передохну нем… немного, – прохрипел он. – Сей… сейчас пойдем.
– Когда‑то мы втроем несли одного раненого. Он был поменьше меня, а нас было трое солдат. Один к одному, что мужики, что баба. Не такие, как ты, хлюпики. И трое нас было. – Она осторожно стерла пот с его лица. – Через две клепсидры мы бросили ношу. Куммонский отряд вслед за нами шел, почти наверняка беднягу нашли и хорошо, если сразу, без мук прикончили. Мы знали, что так будет, и он тоже знал. Но ни о чем не просил. Потому что отличный был парень и понимал, что пусть уж лучше один в муках умрет, чем все четверо. А мы бы издохли, как загнанные лошади.
– Я тебя не брошу. – Он прикрыл глаза, повернул голову, чтобы чувствовать щекой тепло, исходящее от скрытого полотном бедра. – Теряешь время.
– Во мне от женщины осталось столько же, сколько в евнухе от мужчины. Время теряешь ты. Я уже десять лет каждый кусок золота на чародеев трачу. А на войне случались такие трофеи, что у тебя бы глаз побелел. Ты б удивился, как легко языческого рыцаря в труп превратить, когда он в нападающем девку распознает, глупеет и не знает, что с саблей делать. Так что мне было чем за консультации платить. И не каким‑нибудь хапугам или бродягам вроде тебя без твердой репутации. К самым лучшим ездила. От Тимбурка до Хангельскара в Совро. Мэтры с бородами по пояс только руками беспомощно разводили. Говорили: мол, слишком низкая частота. Множество ученостей я наслушалась, и из всех только одно следовало: пояс заколдован как незнамо что, и никто железяку добром не снимет, кроме того, который его на меня надевал. Да и у него тоже еще неизвестно, получится или нет. Каждый второй маг болтал что‑то о многоступенчатой неубираемости. А силой – невозможно. Я бы не выжила.
– Низкая частота? – Дебрен вспомнил ночное сканирование. И его затошнило немного сильнее. – Они говорили – низкая частота?
– Я баба‑евнух, вот так правда выглядит. От меня тебе никакого проку.
Дебрен лежал, прикрыв глаза. Отдыхал. И радовался тому, что так сильно жаждет отдыха, что так громко вопят все мышцы, жилы и кости. Человек может принять лишь определенное количество боли. А тело ухитряется терпеть больше, чем душа. Врут и треплются все, кто утверждает обратное.
– А есть кто‑нибудь, которому от тебя будет прок? – спросил он тихо.
– Это ты о родных?
– Ты знаешь, о ком.
Она не колебалась. Это было другое. Просто не во всем легко признаться.
– Нет никого. – Ее голос немного охладел. – И родных тоже нет. Никто обо мне рыдать не станет. Нет смысла тащить.
Нога у нее болела. Однако она не шевелилась, терпела боль.
– Ленда… зачем ты летела во Фрицфурд?
– Именно за этим, – усмехнулась она.
– Подержать мою голову на коленях? – Он тоже усмехнулся. – Сладенькая моя.
– Сказать тебе, что ничего из этого не получится. О низкой частоте и прочих проблемах.
– Ты и верно сладенькая. Другая бы попросту написала. Короткое дешевое сообщение: "Отвянь‑ка, Дебрен".
– Дебрен… скажи, но только честно: ты трезвым был, когда письмо писал?
– Более или менее. А что?
– И ты считаешь, что не от всего сердца писал? Так ты в землянке сказал.
– Помню, – прервал он. – Не знаю, чем у вас в армейских кругах измеряется недостаток сердечности. Вероятно, только количеством плевков в общий котел. При таком подходе письмо действительно можно считать многословным и близким к эмоциональности. Но когда пишут женщине, гражданский гражданскому…
– Кажется, я и впрямь в никудышного солдата превратилась. Слишком дословно понимаю то, что написано. Прости.
Дебрен раскрыл глаза. Глянул вверх.
– О чем, собственно, речь? – удивленно спросил он.
– Пытаюсь понять, почему я здесь.
– А какое отношение к этому имеет мое письмо?
– То есть что значит какое? Не задавай глупых вопросов. Или хотя бы пользуйся простыми и однозначными словами, когда простой девахе пишешь.
– А я, значит, не пользовался? – Он слегка смешался. – Чего ты не поняла?
– Уж и сама не знаю, – процедила она. – Мне казалось, что понимаю. Но может, в твоих дружеских кругах те же самые слова и выражения означают не то, что в моих?
– Можем проанализировать то, что я вымучил, – вздохнул он. – В то время я учился верленскому, помогая памяти эликсирами и магией, так попутно и это в мозгу закодировал. Погоди, начиналось оно так…
– Обойдемся. – Она сунула руку за пазуху и еще глубже, кажется – за рубашку. – Твое письмо со мной.
– Что? Невероятно… – Он хотел встать, но этому воспротивились и спина, и Ленда, придержавшая его за руки. – Каким чудом оно не сгорело? Ну понимаю – пояс. То есть железо, напичканное магией. Но бумага? Все, что выступает над кожей…
– Письмо не выступало, – сухо бросила она.
– Нет? – Он наморщил лоб. – Даже боюсь спросить, куда ты его… запихала.
– Не туда, куда ты думаешь, – проворчала она. – Хотя теперь вижу, что стоило. В руке держала.
– Летя на веретене?
– А ты во время путешествий чтением не занимаешься? Захотелось что‑нибудь почитать, вот я и вынула эту твою лажу. А мы как раз падать начали. Пришлось в кулаке зажать, вот оно и уцелело, со всех сторон телом заслоненное. Что, не веришь?
– Н‑нет. То есть верю. Раз ты так говоришь… Только немного удивляюсь. С научной точки зрения, это исключительный случай. Надо было чертовски крепко кулак сжимать. Я об этом тоже думал, но эксперты считают, что такой фокус получиться не мог.
– А позволь спросить, что ты хотел так в руке сжимать? Может, складную палочку? Или магическое кольцо?
– Кое‑что, полученное на память, – буркнул он.
– Интересно, что же?
– Серебряный шарик, – сказал он еще тише. – Немного сплюснутый.
– Ты его еще не пропил? – Она смутилась.
– Проел.
– Не поняла?
– Не считай меня сентиментальным кретином, – предупредил он. – Просто… кажется, он приносит мне счастье. Вот я и… ну… взял. Откуда мне было знать, что тебя встречу?
– Взял, – повторила она. – А позволь спросить…
– Не там, где ты думаешь. – Он попытался улыбнуться. – То есть… ну, пока еще не там. В общем…
– Господи, Махрусе сладчайший… ты хочешь сказать… Проглотил железяку?
– Серебро, – поправил он поспешно. – Нет, ты точно кретином меня считаешь. Чего бы ради мне железо глотать?
Она фыркнула в нос. Умеренно, потому что насморк явно не проходил.
– Любопытный способ добиваться доверия, – заметила она. – Либо ты прям агент агентов и только впустую здесь свой талант губишь, пытаясь обвести вокруг пальца такую жалкую жертву, либо…
– Оставим в покое шарик, ладно? – бросил он немного нервозно. – По крайней мере пока.
– С моей стороны ему ничто не угрожает, – заверила она очень серьезно. – По крайней мере пока. Все в твоих… хм‑м… скажем так: руках.
– Прекрати.
Она хохотала добрую бусинку. Под конец они уже смеялись вместе.
Потом некоторое время молчали. Дебрен отдыхал, а Ленда осторожно поправляла его и свое положение, не забыв и о служащих седлом тряпках, стараясь не допустить, чтобы он замерз. Правда, делала она это аккуратно, и с таким же успехом ее действия можно было просто назвать попыткой устроиться поудобнее. Дебрен уверен не был.
– Полежу еще малость, и пойдем, – буркнул он. – А пока прочитай письмо и скажи, что тебе показалось неоднозначным.
– В самом письме, может, и ничего. – Она раскрыла небольшой листок и положила ему на грудь. – Только когда я на тебя и на это письмо гляжу, то у меня как‑то одно с другим не стыкуется. Так, может, сам глянешь и развеешь мои – вероятно, вызванные простодушием, – сомнения.
Дебрен подул для разогрева на пальцы и взял письмо. Оно было гораздо меньше того, которое он оставил на курьерской станции, там, где Минна впадает в Ниргу. Кстати, и текст был переписан более мелкими буковками. Короче, он не сразу сообразил, что здесь что‑то не так. Тем более что авторский текст дополнили фирменные комментарии.
Не трать времени и денег, – объявляла почта. – Посылай сообщения безстолбовым телеграфом. Быстро, дешево, безопасно. Только у нас двойное телепатическое кодирование. Метод интерполяции и эмпатической экстраполяции гарантирует максимальную верность текста, независимо от расстояния и помех. Внимание! Интер– и экстраполяция бесплатно! Внимание! В случае возникновения помех (воля Божия, вмешательство язычников, неблагоприятное взаиморасположение планет, ветер и т.п.) затерявшиеся знаки приводятся в скобках () с девяностопятипроцентной математической вероятностью соответствия. Более низкая вероятность помечена знаками (?).
– Ну вот, извольте. – Он одобрительно покрутил головой. – Отпечатано, а не вписано от руки. И в конце концов текст до Виеки дошел. До этого места все ясно?
– До этого – да. Это можешь оставить. Читай то, что накарябано пером.
– "Моей любви Ленде Бран…" – Дебрен споткнулся. Потом от изумления сел. – Что это, черт побери, должно значить?
– Вот и я подумала, – ответила Ленда с горьким удовлетворением. – После пьянки за перо взялся. У всех у вас после нескольких четвертинок мед из сердца и морды сочится. Дьявольщина! Я столько этого в "Кролике" насмотрелась, а словно дура, сомневалась.
– После пьянки?! Я?! Так ты мне не веришь, а этим разбойникам с почты – всей душой, да?! Благодарю покорно!
– Прочитай до конца, – предложила она, грустно улыбнувшись. – Может, вспомнишь.
Дебрен, все еще не веря собственным глазам, пробегал строчку за строчкой.
Моей любви Ленде Брангго. Желаю тебя жарко. Мечтаю о (том, чтобы?) быть голым (близ) тебя, спать и видеть твой (Закон о запрете интер– и экстраполяции неприличных выражений). Сожалею, что раньше не (под)ал (при)знак(ов) (жизни?). Наконечник стрелы (в моей) душе (сидит, торчит?), сердце (мое) разорвано. Я не могу жить без тебя. Невозможно (сдержать) чувства, правда? Я вспоминаю (твои) прекрасные черные волосы. Жду (тебя?), моя дорогая. Я больше уже не могу (без) тебя. Заболею, если не увижу (тебя). Найдешь – прости за бесцеремонность – хладные, мерзские, вонючие останки(?). Я оплатил переводом на Банк(?) в Виеке полную стоимость поездки моей Ленды Брангго. Жду в городе Фрицфурде, на телепортодроме. Люблю. Цел(ую). Будут большие деньги. Твой Дебрен.
– Наверное, думаешь, что из‑за этих последних слов я сломя голову помчалась к тебе через ваш зачуханный телепорт, вместо того чтобы взять лошадь, как всякий ведомый Богом человек…
– Из‑за "Твоего Дебрена"? – удостоверился Дебрен.
– Нет, дражайший Дебрен, – сладко и одновременно ядовито усмехнулась она. – Из‑за "больших денег". И немного ты прав, потому что эта фраза действительно меня малость по мозгам шарахнула. Задумалась я, по какой такой причине ты меня за шлюху принимаешь. И по какой стороне морды тебе за это вначале приложить.
– А я задумываться не стану! – пообещал он. – Я просто каждому безстолбовому телеграфисту так между буркалами врежу, что он ногами накроется! А потом Вендерку про Гремку напишу! Уж этот‑то их всех с сумой пустит, всю их засраную фирму! Коз им пасти, а не сообщения пересылать! Чума и мор! Уж не думаешь ли ты, что эту чушь написал я?!
– Нет, Дебрен, – сказала она со странной мягкой улыбкой. – Конечно, не думаю.
Дебрен почувствовал себя глупо. С некоторым запозданием понял, до какой степени он не соответствует тому фиктивному Дебрену, который подписался под письмом.
Потом принялся размышлять. На сей раз трезво, холодно и логично. При таком подходе хватило нескольких мгновений, чтобы докопаться до истины.
– Беру свои слова назад, – заявил он.
– То есть… Перехериваешь все письмо? – уточнила она. – Или, может, только врезание безстолбовцам между буркалами?
– Я эти слова писал, во всяком случае, все, что в скобки не попало. Но…
– Ты был пьян, – подсказала она тихо. В глазах у нее застыла печаль, хоть она всеми силами старалась этого не показывать.
– Нет, княжна. Ну, может, совсем малость. Совершенно трезвым я не взялся бы за письмо. Сколько ты там насчитала? Тринадцать клепсидр знакомства с перерывами на сон. А после – ничего, тишина в течение десяти месяцев. Я не мог так вот запросто…
– Шестнадцать.
– Что?
– Я говорю, шестнадцать месяцев прошло. Декабрь на исходе. А из Виеки ты уплывал в сентябре.
Он некоторое время смотрел на нее, ничего не понимая.
– Подожди… подожди‑ка…
– Подожду, – улыбнулась она одними уголками губ. – Шестнадцать месяцев ждала, так и еще могу. Но, пожалуй, не стоит. Я понимаю, Дебрен. Немного лишку пива, человек становится сентиментальным и городит глупости. Я и сама однажды так упилась, что нищему талер в шапку кинула. Соображаешь? Талер! Так что уж говорить о нескольких накарябанных на бумаге словах…
– Ты когда письмо получила? – резко прервал он.
– Во вторник. Под вечер, – добавила она, видя, насколько мало удовлетворили Дебрена голые сведения о вторнике. – Ворота еще не закрывали, могло быть примерно…
– Ленда, – бросил он сквозь зубы, – я о месяце спрашиваю.
– Издеваешься? Какой месяц был в Думайке два дня назад? Слышала я, что те, кто наш мир пытается представить в виде большого шара, будучи последовательными, придумали, что в разных местах этого шара в один и тот же момент различные клепсидры бывают, но, насколько я помню, разница в клепсидрах насчитывается, а не в месяцах.
– Я это письмо в июне писал.
Она надолго замолчала, тупо глядя на него и пытаясь сообразить, что, собственно, следует из сказанного. Дебрен тоже крепко задумался.
– Во вторник, под вечер, – буркнул он. – Не понимаю, каким чудом ты добралась сюда за два дня. В Виеке нет телепортодрома. Чтобы доехать до Жбикова, тебе надо было…
– Меня письмо в Думайке нашло, – проговорила она чуть побелевшими губами.
– Девяносто миль, – наморщил лоб Дебрен. – Ну, это, значит, теоретически… Нет, погоди… Из Жбикова вас трансферовали в полдень. Успеть ты никак не могла.
– Как видишь, успела.
– Надо было гнать всю ночь сломя голову… Коня загнать.
– Почти загнала, – призналась она.
Дебрен помнил тракт из Думайки в Жбиков. Для Лелонии это был вполне приличный тракт, но лелонские дороги вообще не имели себе равных, если судить по количеству ям, болотистых ловушек, камней, ни с того ни с сего ломающих колеса, ошибочно помеченных развилок, бродов, в которых утонул бы жираф, и прочих подобных неожиданностей, подстерегающих путешественника. Зимой даже главные дороги становились почти непроходимыми. Он никогда бы не поверил, что кому бы то ни было удастся выехать вечером из Думайки и попасть в Жбиков на полуденный трансфер. Но Ленде он поверил. Потому что хотел.
– Не таращься, – пожала она плечами, явно смутившись. – В твой Фрицфурд веретена ходят раз в неделю. Если б я не успела, пришлось бы к твоей родне возвращаться и у них остановиться, потому что у меня ни гроша за душой не было, а в декабре под голым небом… Наверное, за такой срок стало бы ясно, какая из меня мать твоих детей,
– Но зачем ты вообще?..
– Не хотела, чтобы ты закончил земную жизнь в виде холодных, вонючих и мерзких останков. – Она слегка усмехнулась. – Не думай, что во все это… Но лучше уж перестраховаться… Правда?
– Правда, – согласился он. – Слушай… А в Думайку ты попала не в связи с?..
– Проезжала мимо, вот и завернула. Просто так, как к старому… знакомому. Подумала, в корчму заглянем, пива горячего хлебнем, поболтаем о старых делах. Что мне мешает? Ну а когда начала о чародее Дебрене расспрашивать, то меня сразу же в кастелянскую башню упрятали. Неделю, язви ее, в яме гнила, потому что кастелян где‑то на охоте застрял, и никто не знал, что со мной делать. Бардак там у вас, не обижайся, почище "Розового кролика". Но по крайней мере драбы ко мне вежливо относились, в кашу ни один стражник плевать не пытался, а когда я сказала, кто я и откуда, так даже запрос в Виеку направили, чтобы проверить, не вру ли я и можно ли меня выпустить. Потом кастелян с охоты возвратился, драбов отсобачил и меня из ямы выудил. Я вышла, а в корчме, где конь стоял, уже почтовик ждет. Похвалился, что за три бусинки письмо ко мне из Виеки попало, отдал, взял чаевые и ушел. Я прочитала, ну и… Праздники близко, – добавила она тихо. – А ты один в далеком мире, о болезни пишешь, о кончине… Я немного испугалась. Доводилось мне уже видывать старых вояк, в таком настрое вешавшихся, и одну девку бордельную, которая вены себе перерезала… тяжко одному за праздничным столом сидеть. Да еще мне госпожа Занута такого о тебе порассказала…
– Могу себе представить, – буркнул Дебрен. – Слушай, Ленда, что‑то не то с виекской почтой случилось. Ведь мало того что не в июне…
– Пожалуй, я знаю, – сказала она совершенно спокойно. – Летом совройские войска осаждали город. Не иначе, чародеи что‑то со связью накуролесили. Теперь каждая осада с этого начинается. Это называется "информационная война".
– Была война? – забеспокоился он. – А ты… ты тоже?..
– Я уже в Виеке не живу. Бросила работу в "Розовом кролике". С Сусвоками не смогла сойтись, а когда еще прыщавый щенок подрос и начал матери в делах помогать, то наши позиции окончательно разошлись. Жаль, ты его тогда до конца не уделал. Скольких девок они с тех пор своей политикой погубили, страх подумать. Ну, я и сказала им, что о них думаю, вскочила в седло, ну и…
– На что же ты теперь живешь?
Ленда не ответила. Вместо этого, избегая его взгляда, высморкалась в свободный конец шарфа. Дебрен подумал, не закончить ли разговор и не двинуться ли дальше. Но годы изучения своего организма не прошли даром. Он сумел достаточно точно оценить, на что способен, так или иначе распоряжаясь естественной силой мускулов, чароподдержкой и адреналином. Знал, какие пропорции между усилиями и отдыхом наиболее эффективны. Сейчас еще было время отдыха.
– Я к тебе не за золотом летела, – наконец сказала она, по‑прежнему не глядя на Дебрена.
– Это я знаю.
Он отколупнул короткую щепочку от лежащей рядом ветки, заострил ножом. Потом пододвинулся к ближайшей, правой ноге Ленды, плюнул на пальцы и осторожно растер слюну на все еще красном пятне крови, пропитавшей разрезанную штанину.
– Порчу снимать будешь? – неуверенно спросила она. Однако ногу не отвела.
– В определенном смысле. – Он осторожно коснулся концом щепки розовой капли на ее бедре, затем положил расправленное письмо исписанной стороной вниз себе на колени. – Думаю, пора тебе ознакомиться с первоначальным вариантом.
Он писал быстро, дважды пополняя порциями слюны запас приготовленных из крови чернил. Некоторые слова подчеркивал, заглядывая на другую сторону и сравнивая соответствующие куски. Ленда, чтобы не нарушать правил приличия и не заглядывать пишущему через плечо, рассматривала болты, проверяя у каждого форму древка и оперение.
– Ну, готово, – сказал наконец Дебрен. – Прости за бестактный вопрос, но я должен его задать. Как у тебя с чтением?
Она молча взяла листок у него из руки и принялась быстро водить глазами по бумаге. Дебрен, немного удивленный, подумал, что она накинулась на письмо, как голодный нищий на кусок свежеподжаренной колбасы.
Розовый Кролик, дом платной любви. В руки Ленде Боангго.
Вначале желаю Тебе здоровья. Мы плывем по Нирге к югу, сейчас июнь, жарко, как в мойне. Мечтаю о кубке холодного пива и о том, чтобы уже быть на месте. Экипаж барки ходит полуголым. хоть и не так, как девки у Тебя на работе. Я тоже часто снимаю рубашку не только в темноте, отправляясь спать, и поэтому пользуюсь возможностью видеть твой серебряный шарик. Сожалею, что раньше не замечал выцарапанного на нем знака. Он похож на наконечник стрелы, но один душист утверждает, что это может быть сердце, к тому же разорванное. Я не могу уважить его несомненно безосновательные инсинуации, касающиеся Тебя. А он сказал мне, что это женские возможности завоевать чувства вопреки воли мужчины. Смешно, правда? Я упоминаю об этом только потому, что случайно нашел в известной тебе подушке в прекрасной оборке черные женские волосы. Вероятно, твои. Я не жду от тебя объяснений, это не мое дело. Однако дорога утомила меня так, что больше уже не могу, поэтому от скуки пишу тебе о всяких глупостях. Яне заболею, если не ответишь, в конце концов, кто я тебе, но с радостью увижу твое письмо, если ты найдешь свободное время и – прости за бесцеремонность – того, кто тебе поможет написать. Такая простая девушка из народа, которая прохладно простилась со мной, босой ногой вляпываясь в каждую мерзкую вонючую грязь и куриный помет, наверное, сама писать не умеет.
Чтобы избежать волокиты с доставкой, посылаю это письмо по безстолбовому телеграфу. На тот случай, если ты захочешь ответить, я оплатил переводом на Банк Лусенблюков в Виеке полную стоимость обратного ответа. Берут они дешево, поэтому не страшно. В поездке я заработал немного грошей, так что могу позволить себе послать пару слов и получить их тоже от моей старой знакомой Ленды Брангго. Ответ, если он будет, жду в городе Фрицфурде. где мне предложена работа на телепортодроме. Не очень люблю целый день работать в толпе, но по крайней мере от этого будут большие деньги. Будь здорова. Твой знакомый магун Дебрен.
– Я подчеркнул почти все, что до тебя дошло, – пояснил он – кажется, без нужды. – Много, надо признать, они от себя не добавили. Но убрали достаточно. Кто бы подумал, что можно так крепко исказить смысл сказанного?
Ленда медленно сложила письмо.
– Ты прав, – сказала она, пряча бумагу. – Я сваляла дурака, как никогда в жизни. Прости. Если буду жива, верну твоим родителям то…
– Погоди. – Он легко, немного неуверенно взял ее за руку. – То, что я написал, ты видела красным по белому. Но на другой стороне то, что через совройские помехи дошло… Недаром безстолбовцы при интер– и экстраполяции себе эмпатией помогают. Это не только самореклама, они действительно из чувств пишущего много…
Она прикрыла ему рот рукой. Вернее, рукавицей, которую добыла у усатого, но Дебрену все равно стало теплей.
– Помолчи. Не хочу этого слышать. Откуда шарик взялся, тебе известно, а знак, на нем выцарапанный, должен был облегчить попадание в сердце чудовища. Никогда не знаешь, где у такого чудища сердце и куда надо метить. Так что тут я ни при чем. А вот подушка… ты прав, между перьями были засунуты мои волосы. Не знаю, что на меня нашло. Никогда и никому я такого свинства не… а тебе, именно тебе…
– Ленда, это было никакое не…
– Было, Дебрен, было. Наиподлейшее, о каком мне доводилось слышать. Ты встретил меня в борделе, и меня потом несколько месяцев аж корежило от злости, что именно там, что я у тебя до конца жизни буду ассоциироваться с продажными девками. Но теперь я уже знаю, что самая последняя курва из самых что ни на есть подлых курв не сделала бы мужчине того, что пыталась сделать тебе я. Если бы еще по пьянке… Но я совершенно трезвой была, сука дурная. И натолкала в эту чертову подушку все, что под бритву попало.
– Это не имеет никакого значения, – произнес Дебрен почти убежденно. – Не верь в слухи о локонах на сердце и всякое такое… Сердце – это насос и ничего больше. Только трубадуры, струнодерги пустоголовые, хрен их знает почему сердце с любовью связали, чтобы людей дурачить. От чересчур мучительной любви сердце может разорваться. Вот и вся связь. От валки леса тоже.
– Дебрен, – сказала она тихо, – ты не сердце должен был на ту подушку класть. И не только голову, которая как‑никак все же с любовью связана. Вспомни, в какое место ты был ранен…
Долгое время магуну недоставало слов. Не иначе, как из‑за отсутствия мыслей.
– Нет никакой магии в горсти срезанных с головы вихров, – заявил он наконец. – Никто никогда об этом не…
– А… если они не с головы срезаны? – Она смущенно отвела взгляд.
Дебрен снова онемел. И молчал еще дольше, чем в прошлый раз.
Помогло ему, вероятно, то, что он все еще держал ее за руку. И что Ленда напрягла все мышцы, чтобы эта рука не дрогнула и не дала ему повод убрать пальцы. Но возможно также, что все решил ее быстрый взгляд.
В глазах, тут же скрывшихся за завесой век, было все, о чем она говорила: и отчаяние, и укоры совести, и отвращение к самой себе. Но не только. Где‑то очень глубоко, тщательно погребенная на самом дне, все еще тлела почти незаметная, слабая искорка надежды.
– Ленда, – сказал он очень тихо, – я уже тогда не хотел уезжать из Виеки. Ни подушка, ни волосы тут ни при чем.
– Не говори так.
– Впрочем, теперь уже это не имеет никакого значения. Ни малейшего. Произошло, а почему произошло, мне наплевать. Главное, что письмо, доставленное почтой, было ближе к правде, чем то, что она должна была доставить.
– Дебрен, прошу…
– Значит, мне действительно следовало выпить, перестать крутить и написать то, что думаю. А думаю я так, что по ночам спать не могу. От самой Виеки. Эти мысли то сильнее, то слабее. Исчезают ненадолго и тут же возвращаются. Когда мне на почте сказали, что письмо дошло, а отвечать никто не собирается…
– Прошу тебя…
– Знаешь, что я почувствовал? Облегчение. Так как думал, что мучает меня необходимость выбора. Что есть шанс, а я боюсь рискнуть, не решаюсь за этот шанс ухватиться. А тут, извольте: вполне однозначный ответ. То есть – отсутствие ответа. Все ясно. Шарик исцарапали, чтобы он сработал против чудищ, а волосы девушка Ленда напихала в подушку, потому что пера и пуха у нее было маловато, и доски давили девушке Ленде затылок. До меня ей никакого дела нет, она давно обо мне забыла, так что если мне вообще о бабах думать хочется, то – пожалуйста, но только о других. Лучше всего о тех, что под рукой. И я сразу же пошел в ближайший дом утех – так, для начала, чтобы тело чем‑нибудь занять, пока не нападу на бабешку, которая сердце заполонит.
– Ты не обязан мне исповедоваться.
– Ты работала в борделе и знаешь, сколько времени уходит на такую утеху. Больше занимает ползание по лестницам, пересчет сдачи, раздевание, одевание и упрашивание девки, чтобы она перед тем, как утеху доставить, хоть немного подмылась.
– Зачем ты мне все это рассказываешь? – спросила Ленда, изо всех сил стараясь казаться равнодушной.
– Потому что уже слышу, как ты говоришь, что болезни тела эффективно вылечивают кровопусканиями, а такие, как моя, лечат очень похоже, только выпускать надо другую органическую жидкость. Я и сам так думал, но, понимаешь, проверил и теперь знаю, что ничего подобного. Мужик – это мужик и под перину полезет с кем угодно. Но вылежать с этим "кем угодно" под периной… Я пробовал, можешь поверить. Это мучение.
– И очень хорошо, что пробовал, – сказала она, умоляя взглядом, чтобы он поверил в ее искренность. – Я только потому не пробую, что мне нечем. Слышишь, Дебрен? Только поэтому. Если ты считаешь меня приличной и добродетельной девушкой, к ногам которой надо положить сердце, пробитое стрелой, то знай: ты попал как болтом в забор. Моя добродетель на броневом поясе держится и ни на чем больше. Вредная я, людей убиваю, вру и сквернословлю. Так что лучше будет, если ты еще немного поищешь. В конце концов попадешь под перину, которая тебя душить не будет.
– Я говорю с тобой об этом, – слабо усмехнулся Дебрен, – потому что у нас гораздо больше шансов умереть уже сегодня, чем выкарабкаться из этого болота. Нас ждет бой, а в бою надобно знать, каков план, за что человек бьется, когда можно капитулировать, а когда – только умереть. Стоит ли пожертвовать собой ради друга, или же своей жертвой ты ему только навредишь. Ты не хлипкая девица, выдержишь побольше какого‑нибудь среднего размера вола, поэтому я ничего не скрываю. Нас наверняка догонят, а когда догонят, то мы наверняка с ними не справимся, потому что я задница, а не фехтовальщик. Так что сейчас, пожалуй, самое время сказать друг другу все, что необходимо.
– Самое время оставить меня в покое и вернуться в Морвак одному.
– Вот это‑то и неверно. Я дам тебе все, что в моих силах, княжна, но только не покой.
– Глупый ты. И перестань называть меня княжной.
– Око за око, Ленда, ты мне покоя шестнадцать месяцев не даешь. Знаешь, сколько раз за эти четыреста с лишком ночей я просыпался счастливым, радуясь тому, что было ночью? Один! Чума и мор! Сегодня, в той землянке.
Ленда какое‑то время молчала. Голову она держала низко – так, что он не мог заглянуть под капюшон. Наконец пробормотала:
– Я тебе дать не могу ничего, кроме забот, огорчений и смерти. Не надо, Дебрен. Не заставляй меня огорчать единственного… единственного друга. Дьявольщина, ты чародей, человек умный, ученый, нешаблонный! Не надо мне этого. Как я, по‑твоему, буду себя чувствовать, когда тебя дырявить болтами или рубить начнут? Если ты вообразил, что мне так будет надежней, то ты ничего, курва, в женщинах не понимаешь! Ничего, слышишь!
Дебрен поднялся, отряхнул снег со штанов. Глянул на восток, откуда они пришли, потом в сторону границы и лишь тогда на Ленду.
– Идет мать с ребенком по полю, – сказал он тоном сказителя, протягивая руки и помогая встать удивленной девушке. – Глядит: волки за ними гонятся. Рядом дерево. Мать, женщина еще молодая, но не очень. Сама на дерево забраться сможет, но ребенка ей не затащить. Может, следующего родит, а может, и не родит. Допустим, что она умная, ученая и нешаблонная, а рыцарские добродетели ей до свечки, как и большинству людей. Как ты думаешь, что сделает такая мать?
Он легким движением развел ей ноги, залез между бедрами. С трудом, постанывая, поднялся. С Лендой на спине. В крестце не стреляло. Потом было уже легче: надо было просто идти.
– Мне никогда такой выбор делать не придется, – зло бросила она. Но в ее движениях злости не было. Была оплаченная усилием и болью борьба за сохранение идеального равновесия. Дебрен придерживал руками ее ноги, седло из скрученного валиком балахона тоже здорово помогало, однако без постоянной помощи девушки, балансирующей, как канатоходец, он не прошел бы и полпути. Она была такая тяжелая, а склон такой скользкий и засыпанный глубоким снегом, что любое неосторожное, непродуманное или хотя бы просто несвоевременное движение Ленды могло их опрокинуть.
Они прошли сто шагов, двести, полтысячи. Местность поднималась, идти было все труднее.
– Дебрен, – вдруг забеспокоилась Ленда. – А что, если из‑за меня у тебя на работе неприятности будут? Станцию вам веретено уничтожило, я сожгла все оставшееся, а команда перебита. Не следует ли тебе?..
– Чхал я на фирму.
– Тебе могут задержать повышение.
– Ничего они не могут, – простонал он, продираясь сквозь полосу кустарника, низкого, но зловредно спутанного. – Ты не понимаешь? Фирма – как армия, а порой хуже армии. Если ты свои интересы хоть раз поставил выше фирменных – тебе каюк. А уж за прыжок в сторону с девкой – с ходу на брусчатку выгонят. У меня работы уже нет.
Некоторое время стояла тишина. Он радовался, что не видит ее лица.
– Ты мог быть богатым. Но ты – законченный идиот… Я никогда бы за тебя не вышла. И никому не желаю.
– Я тоже.
– У мужчины может не быть руки, гордости, яиц, наконец. Но если у него нет денег и по нему видно, что не будет…
– Ну так теперь ты уже знаешь, что меня так к тебе тянет.
– Э?..
– Я такой же мужик, как ты баба. Нормальная женщина на меня даже не взглянет. Вот я и подыскал себе чудило сиреноподобное.
– Ты можешь немного голову поднять? Хочу тебе в морду плюнуть. – Дебрен покрутил головой, ни на что большее у него уже не хватало сил. – Нет? Ну так наплюй себе сам. Похоже, за эти шестнадцать месяцев ты никуда не пришел. Такой же голый, как и тогда, когда колотушка тебя по лбу саданула. Из‑за меня. Солидный кус жизни тебе испортила.
– Неправда.
– Правда. Что ты за это время приобрел такого, чего не было тогда? Золото в солидном банке? Сокровища, зарытые в лесу? Доходную должность? Поместье? Хотя бы славу?
Дебрен тащился вверх по склону, пытаясь не думать о мучительной боли, и размышлял.
– Нескольких друзей, – буркнул он наконец.
– Друзей! – фыркнула она. – Наверняка по пивному жбану. Знаю я таких друзей. Много тебе пользы от твоих пивных дружков?
– У меня есть ты.
– Я говорю серьезно, – сурово заметила она. – О серьезных делах, которые приносят ощутимую пользу. Ты уже не мальчишка, не имеешь права пустить на ветер еще шестнадцать месяцев. Чего ты добился за это время? Ничего.
– Поумнел немного. – Ленда, о диво, не отметила его замечания фырканьем. – Взять, к примеру, меч. Теперь я уже знаю, что лучше уметь им пользоваться, чем не уметь. Несколько человек погибли, потому что я не умел. Подучишь? – спросил он как бы невзначай. – Работы у тебя нет, а я давно инструктора подыскиваю. Мы бы оба на этом выгадали. А, Ленда? Пока у тебя ноги не заживут и ты занятия не подыщешь, можешь меня для начала теории обучать. И фехтованию, и вообще воинскому искусству. Меня армия всегда интересовала.
– Пожалуй, нет… – проговорила она как‑то на удивление мягко,
– Слушай, это тебя ни к чему не обя…
– Дебрен. – Она сняла рукавицу, погладила его по щеке. – Не успеем. Они уже здесь.
Словно в насмешку после хмурого утра как раз сейчас покрытая снегом земля засияла солнечными бликами. Видимость была прекрасная. Дебрен заметил погоню сразу же, как только повернулся. Потому что бельничане и не думали пользоваться какой‑то особой охотничьей тактикой. Ехали прямо по следу, и, оглянувшись, их невозможно было не заметить.
– Видать, они никогда с куммонами не сталкивались. – Мягкости и тепла как не бывало. Голос Ленды стал сдержанным, деловитым, немного шершавым. – Те только полумесяцем ходят, чтобы с флангов добычу охватить, дорогу отрезать.
Солнце, как всегда в декабре, висело низко, и Дебрен, глядя вбок на странную, длинную тень, видел, что девушка стаскивает арбалет со спины. А если б и не увидел, то почувствовал бы. Несмотря на больные ноги, она удерживала равновесие почти с кошачьей ловкостью.
– До холмов не успеем, – оценил он расстояние. – Еще с тысячу шагов. А до них – пятьсот. И едут они быстро.
Кордонеров и завербованных в помощь крестьян было порядка десятка. Двое саней с парой небольших коняшек и четверо наездников в княжеских цветах. Хоть они и спешили и вовсю размахивали кнутами, группа не мчалась во весь опор, а держала походный строй. Ни вторые сани, ни первые не пытались выдвинуться перед украшенной прапорцем передовой группой. Это означало, что командир бельничан уже занят мыслями о грядущих почестях и наградах. Личное задержание важного беглеца – прекрасный повод сделать карьеру, и ни один честолюбивый офицер так вот запросто не откажется от возможности жирно подчеркнуть это обстоятельство в рапорте начальству.
– Если тебя интересует военное искусство, – сплюнула Ленда, – то я покажу тебе, что именуется тактическим отступлением. Ты проследишь за этим маневром с точки зрения клячи конного стрелка. А ну, кругом, коняга! Идем к границе, а когда скажу – остановишься, повернешься мордой к северу и не дрогнешь. Ясно?
Дебрен молча развернулся и двинулся кверху. Старался идти быстро, но его усилия особого успеха не имели. Ноги были ватные, а Ленда становилась все тяжелее. Однако если б он перешел на трусцу, то, несомненно, свалился бы уже после первого десятка шагов. И неизвестно, смог ли подняться бы с девушкой на спине.
– За что они так тебя гоняют? Растлила им наследника престола?
Кажется, она вздрогнула. Вернее, вздрогнула бы, если б не покачивалась в ритме его шагов, все время следя за тем, чтобы центр тяжести обоих находился там, где положено.
– Что ты обо мне знаешь, Дебрен?
– То, что ты знаешь, что я знаю. И, собственно, ничего больше. А что, я слишком близко попал?
Она ответила не сразу.
– Совсем недалеко… в определенном смысле.
Еще двадцать шагов. Каждый – болезненный, каждый – полный тихой мольбы прекратить, сдаться.
– Так за что ж тебя в железяки‑то заковали? В наказание? – Она смолчала. – Такой пояс, скрепленный чарами и неснимаемый, обошелся в целое состояние. Ты какого‑то важняка против себя восстановила.
– Слишком много болтаешь. Для клячи.
– Сейчас в нас стрелять начнут. Я думал…
– А я думала, что их больше навалится, – беззлобно прервала она, – и что луков и арбалетов у них будет побольше. Но за нами следует всего‑то дюжина, из них лишь каждый второй – военный, а из этой половины опять же половина – с холодным оружием. Знаешь, что это значит?
– Что они нас не болтами, а копьями издырявят?
– Что ты еще живым можешь выйти. Если они нападут, не слезая с седел, то, может, седока удастся убить, а лошадь поймать. А если не на конях, то у тебя, коли побежишь, будут такие же шансы, как у преследователей.
– Я тебя не оставлю.
– Это я уже слышала. Но я все еще надеюсь, что у твоей глупости есть какие‑то границы. Что декларативность, так и пышущая благородством и позерством, совершенно не приличествующими магуну, касается исключительно живых существ. Ибо если ты упорно собираешься с собачьей преданностью высиживать у моего трупа, то лучше уж остановись сразу и позволь мне слезть. Я не хочу, чтобы потом народ болтал: мол, в последний бой Ленда Брангго на псине отправилась. Упрямого осла я еще кое‑как вытерплю, но собаку…
– Если погибнешь, так я тебя брошу, – буркнул он. – Ты это хотела услышать? Изволь. Твой труп меня нисколько не интересует.
– Распространи свое обещание на тяжелую и безнадежную рану.
– А ты распространишь? Учти, в клячу попадают чаще, чем в наездника. Возможно, именно я со стрелами в заднице свалюсь. Тогда побежишь?
– Я ‑другое дело, – возразила она. – С такими ногами…
– Я – тоже другое. Так что отстань.
– Бык тупой!
– А ты глупая гусыня.
Какое‑то время они шли молча. Потом тень Ленды сунула руку за пазуху, уложила тень болта в тень арбалетного ложа.
– Ну что, начнем, пожалуй? Остановись, ладно?
Он остановился и повернулся лицом больше к северу, чем к погоне. Так, чтобы Ленда могла целиться свободно, не разворачивая туловища и не напрягая попусту мышцы. Он даже дышать старался медленнее. До первых саней было еще шагов триста. Правда, с такого расстояния хороший стрелок попадал в идущих несколькими рядами пехотинцев, но не каждым болтом. А сани, хоть они и были сравнительно высокой целью, двигались быстрее и были значительно уже.
Собачка металлически щелкнула, и красноперый охотничий болт помчался по дуге вверх. Дебрен быстро подсчитал, что, принимая стандартную для таких арбалетов силу и соответствующую скорость, болт достигнет цели за три момента. Просчитал мысленно до трех и рывком обострил зрение.
– На полмужика выше, – сообщил он Ленде. – И на две стопы правее. Если ты целилась в возницу. Прекрасный выстрел.
– Ты видел, куда попал болт? – удивилась она. – Или просто ехидничаешь?
– По‑твоему, сейчас время для шуток? Я на мгновение при помощи магии деформировал глазные яблоки. У командира под накидкой кольчуга, если тебя интересует. И прыщ слева от носа. Он молодой.
– И глупый, – буркнула она. – Видишь? Нисколько не придержал. Ну, посмотрим.
Дебрен, недоверчиво наблюдая за тенью, увидел, как она прижимает приклад к плечу, целясь почти прямо в небо, обеими руками хватается за тетиву и одним решительным движением изгибает массивный, склеенный из нескольких слоев дерева лук. Правда, это не было какое‑то сверхчеловеческое действие, если его измерять силой – может, под конец что‑нибудь около ста двадцати верленских фунтов, – но Дебрен однажды исправлял сломанный нос некоему конному стрелку, которого при подобном манипулировании оружием задел другой стрелок, разумеется, не желая того. Куммоны не случайно – хоть им все чаще доводилось биться с тяжеловооруженными рыцарями – упорно пренебрегали арбалетом и предпочитали свой короткий быстродействующий лук. Чтобы натягивать тетиву, не спускаясь с лошади, требовалось большое умение, даже если лошадь в это время стоит.
– Полмужика, говоришь, – буркнула Ленда. Она не дала арбалету соскользнуть с плеча, преодолела сопротивление тетивы и теперь укладывала в канавку вытянутый из‑за пазухи тулупа болт. – Ну посмотрим.
Сани уже передвинулись, ехали под несколько иным углом, лавируя, чтобы обойти камни и кусты. Арбалет, как всякий самострел, давал большой разброс; дул легкий ветерок. Ленда же, стреляя с такого большого расстояния, держала оружие не у плеча, а под мышкой. Иначе говоря, уже предыдущий выстрел следовало считать поразительно точным. Один раз удалось, а как известно, чудеса повторяться не любят. Даже хорошо укрепленный тяжеленный онагер или другая баллиста, направляемые с помощью прицельника, никак не желают дважды попадать в одно и то же место. При таком расстоянии любые поправки малоэффективны.
Гнедой коняшка слева от дышла дернулся и упал. Так вот, запросто. Дебрен не поверил собственным глазам.
– Поехали, – спокойно бросила Ленда. – Ну, двигайся.
– Ты попала!
– Не ржи, жеребец! Убираемся отсюда. Сейчас они начнут пытать счастья.
Она была права, хотя подтверждения ее правоты пришлось немного подождать. Только несколько шагов спустя мимо них пролетел первый болт. Просвистел, но летел очень высоко, с солидным шансом попасть в Морвак.
Ленде удалось натянуть арбалет, хотя, учитывая колыхание, она бралась за это трижды.
– Слишком быстро, – сообщила она Дебрену, то и дело оглядываясь. – И твоих соколиных глаз у них нет. Если не будут делать серьезных поправок…
– Они едут за нами следом?
– Нет. Тот, что в кольчуге, мечется – кажется, хочет коня отстегнуть и скакать дальше. Придурок. Я б его в шею со службы выгнала. И сам не может, и другим не дает. Истинный поп.
– Заткнись! – простонал Дебрен. – Нам еще только Господнего гнева не хватает.
– Я его не с Богом равняю, а с попом. Если не видишь разницы, так лучше уж помолчи, а то еще нас тут кто‑нибудь если не стрелой, так молнией пришпарит.
Они были в полумиле от пограничного холмика, когда Ленда потянулась за следующим болтом.
– Лучше б ты присел. Потом встанешь? Только честно, без бахвальства?
– Думаю, нет.
Стрела – на этот раз длинная, выпущенная из лука, – пролетела пятью стопами правее и выше головы Ленды.
– Они сажают стрелков на другие сани. Вероятно, подъедут ближе и так нам всыплют… Присев, ты станешь целью помельче. Но если не получится, что ж делать. Благодарю за откровенность.
– Далеко они?
– Жаль еще один болт тратить. Когда на двести шагов подъедут, я попробую им коня прикончить. За двести шагов один раз из трех я в человека попадаю.
– Ну, значит, ты не Бобин Чапа. Тот вроде бы стрелу стрелой расщепляет.
– В гномиков ты тоже наверняка веришь, а? Да, впрочем, на турнире дел о другое. Щит в плевке от тела, расстояние известное, лук пристрелянный, ветер слабый. Мне уже доводилось видывать таких, которые на тренировке, стреляя в рыцарский шлем, половину стрел в глазную щель всаживали. А потом, когда до боя доходило, за сто шагов ни разу попасть не могли в конную хоругвь.
Бельничане были либо исключительно тупые, либо не очень боевые, либо ими хуже командовали, чем предполагал Дебрен, потому что лишь в четверти мили от границы Ленда слегка тронула его по плечу, дав знак, чтобы он остановился.
Он повернулся и, задрав голову, начал коситься из‑за бедра девушки. Кажется, у них было одинаково развито чувство расстояния. Он считал, что идущая рысью погоня была как раз в двухстах шагах, когда собачка освободила тетиву.
На сей раз ему не пришлось наводить чары, чтобы отследить полет болта. Может, он и прозевал бы конечный этап, но трудно было не связать полет болта с кувырком через голову, который неожиданно проделал сосед возницы.
– Дьявольщина! – выругалась Ленда. Кажется, не этого она хотела. Получивший в грудь крестьянин свалился на сидевшего позади него арбалетчика, его оружие вылетело с саней, но сами сани ничуть не притормозили.
Из‑за спины возницы поднялся бородатый кордонер. В руках у него был украшенный кроличьими хвостами лук.
Первая же стрела прошла в двух стопах от головы магуна.
– Давай стремя! – крикнул Дебрен, вытягивая вперед выпрямленные, насколько возможно, руки, сложив ладони. – Быстрее будет!
– Не удержишь! – Она, вероятно, даже верила в это, но заканчивающееся стальной петлей ложе уже опускалось.
– Тяни!
Приклад уперся где‑то высоко, кажется, в грудь. Незачем было забивать себе этим голову. Ленда дернула так, что у Дебрена аж в локтях отдалось. Но он не отпустил. Это удалось потому, что она на мгновение сжала бедра, отвела вперед щиколотки и позволила ему почти полностью выпрямить руки, но в основном из‑за того, что другого выхода у них просто не было. Чтобы выжить, надо было стрелять как можно быстрее.
Вторая стрела прошла выше, но, к счастью – стороной.
Болт не промазал. Попал в сани. Они были на тридцать шагов ближе, поэтому Дебрен сразу увидел торчащее в лавке древко.
– Следующий, – буркнул он, сожалея, что не видит лица Ленды. Возможно, он тратил бесценные мгновения, может быть, совершил ужасную ошибку, доверив свою жизнь отчаявшейся девушке. Победа, бывшая на расстоянии вытянутой руки, неожиданно рассеялась, смерть заглянула в глаза. Ленда имела все основания растеряться. Она держалась стойко, но наступает такой момент, когда даже самые стойкие…
Стремя упало сверху, чуть не выломив ему большой палец. Он схватил. Крепкие, врезавшиеся в вонючие штаны ляжки сдавили шею, лишили дыхания. Совсем рядом, почти задев ребра, пронеслась двухлоктевая стрела. Рывок. Он выдержал. Щелчок собачки, потом второй, сопровождающий укладку болта в канавку. Она не отпускала, ляжки по‑прежнему тисками сдавливали его. Это страх. Она трусила. Все трусили – те, что в санях, тоже. В страхе нет ничего позорного. Пока он не парализует, не одурманит, не заставит тело дрожать. Ленда не дрожала. Но ее натянутые, как мокрые вожжи, мускулы…
Видя мчащуюся ему прямо меж глаз стрелу, он подумал, что надо было упасть и отнять у Ленды арбалет. Возможно, он успел бы. Но она не успела.
Стрела – так он это воспринял – в последний момент свернула и, задев его левое бедро, угодила всей силой в бедро Ленде.
Рядом со щекой промелькнула искра, вторая ошпарила шею. Он услышал щелчок собачки. Древко искривилось, ударило его по кончику носа и застыло в таком положении, наклонившись слева направо. Болт мелькнул красным оперением, пронесся сквозь развевающуюся гриву одной из лошадей и пригвоздил к козлам ногу возницы. Мужчина упал на локоть, натянул вожжи. Сани резко повернули, покачнулись, сверкнули оковкой полозьев и уже вот‑вот должны были потерять равновесие, когда неожиданно перед падающим полозом выросла небольшая горка. Кто‑то взвизгнул, громко треснула солидная балка, и сани, лениво перевернувшись, показали Дебрену брюхо.
– Бежим! – крикнула Ленда. Громко и сильно. Выходит, что кованый пояс верности повел себя как и полагается кованому панцирю и не уступил наконечнику стрелы. Стрела торчала не в тазу и кишечнике, а просто между металлом и штанами.
Дебрен побежал. Тяжело, все время балансируя на грани падения, но все‑таки – бежал. Из‑за всех этих стрелоконных маневров выполняющий роль седла балахон то ли раскрутился, то ли сполз, и укрытый тонкими штанами наборный чешуйчатый панцирь начал натирать ему шею.
Было больно, к тому же все сильнее, потому что Ленда, инстинктивно оберегая раненые ноги, не могла так же хорошо, как при обычном движении, приноровиться к ритму прыжков, если вообще пробовала. Скорее всего нет: слишком много неудобств доставлял ей арбалет, тетиву которого она все время пыталась натянуть.
У бородатого таких проблем не было. Понадобилось совсем немного времени, чтобы подготовиться, зато когда он уже начал стрелять, то тетива ни мгновения не оставалась в неподвижности. Видимо, он в самом начале высыпал стрелы из колчана и уложил на дне перевернутых саней, потому что физически невозможно было так быстро доставать их из‑за спины, натягивать лук и хотя бы грубо прицеливаться. Кордонер набрал темп по меньшей мере в четыре стрелы за бусинку, но ближе, пожалуй, к пяти, чем к четырем. Под конец, когда расстояние увеличилось, очередная стрела взлетала в воздух раньше, чем предыдущая заканчивала полет. Это был истинный град снарядов.
Не попала ни одна. Если б Дебрен и Ленда были целью, шириною равной хотя бы дверям конюшни, то несколько стрел – возможно, три, – попали бы в них, вместо того чтобы врезаться в сугроб выше, ниже и по сторонам. К счастью, они были гораздо меньше размерами, и единственным источником разлившейся крови была шея магуна.
Несмотря ни на что, боль докучала значительно меньше, чем усталость. Порой он почти хотел, чтобы лучник наконец попал, раз и навсегда покончив с этими мучениями.
– Стой!
Он тут же послушался. И, о чудо, выполнил приказ Ленды буквально, хотя еще только что дал бы отсечь себе руку, зная, что если только перестанет бежать, то сразу повалится ничком. Меж тем он не только стоял на совершенно ватных ногах, но даже, несмотря на частое, как у перебегавшейся собаки, дыхание, слышал.
– Что… что это… было? – выдавил он. Ленда не успела ответить.
Разносящийся по всему склону звук рога не оставлял ни тени сомнений. Кроме одной. Дебрен не мог сказать, откуда он долетал. Он подумал, что у владельца рога должны быть легкие размером в солидный бочонок. Басовитый гул наполнил все вокруг.
– С дороги, – буркнула Ленда. Немного, кажется, удивленная, она не спеша закладывала болт в канавку арбалета.
– Что?
– Сигнал! – Она начала крутить головой, неизвестно зачем оглядываться, потому что сани, освободившиеся от конского трупа, и четверо наездников были прямо перед ними. Широко разбросанная и с каждым мгновением все более растягивающаяся цепь галопом мчалась в гору, посверкивая остриями копий и обнаженных мечей.
– Когда так трубят, это означает: "С дороги". Если два рыцаря встречаются на узком тракте, то обычно с этого начинается стычка.
Дебрен пробежал взглядом по цепочке бельничан. Чуть подольше задержался на перевернутых санях, но и там не нашел никого, кто мог бы трубить в рог.
– Кто это? – растерянно спросил он. – Из‑за этого эха…
– Никто, – сказала она тихо. – Это конец, Дебрен. Мы окружены.
Он глянул направо, на север, и согласился с ней. От соседнего холма, расположенного еще на бельницкой стороне, приближались два всадника. Они не спешили, и эта медлительность была гораздо подозрительнее галопировавшей группы, двигающейся с востока. Эти двое сверкали латами и выглядели профессионалами.
– Ссади меня, – потребовала девушка. Голос у нее немного дрожал.
Дебрен опустился на колени, потом наклонился, коснувшись лбом земли. Она спустилась и тут же села. Быстро вытянула несколько болтов и натыкала их в снег. Будут под рукой: одно движение – и снаряд ляжет на тетиву. Но оба знали, что из этих семи коротких стрел половина может остаться там, где они лежат сейчас. Стрелять издалека нет смысла, а если цепь, поравнявшись с разбитыми санями, помчится дальше, перейдя в атаку, то девушка в лучшем случае успеет зарядить арбалет раза четыре.
– Если я сделаю вид, что ты мой заложник… есть надежда, что выживешь? – Она уже овладела голосом, и руки не дрожали – ни сейчас, ни перед этим. Глядя в ее потемневшие глаза, Дебрен понял: что бы здесь ни случилось, никто не назовет это казнью. Ленда умрет, но на этом любые ассоциации с эшафотом обрываются. Потому что палачей падет больше, чем жертв. Бежать она уже не могла, однако убивать еще была способна. Сейчас, когда смирилась с судьбой, даже больше, чем раньше.
Едущие с севералюди придержали коней. Передний, лишь чуточку потоньше в обхвате в животе и груди, чем его конь, запрокинул прикрытую капалином голову, поднял рог и затрубил с силой стада разъяренных зубров. Только теперь Дебрен пригляделся получше и обратил внимание на наличие третьего коня. Спутник трубача заслонял его огромным, перевешенным через спину щитом, однако все равно было видно, что на животном нет седока. Лошадь несла вьюки и, кажется, бочонок.
– Нет, – буркнул магун, не отводя взгляда от поблескивающей металлом пары. – Если выяснится, что бельницкие спецслужбы причастны к падению веретена, трон здорово пошатнется под задницей у князя. Не знаю, оставит ли он в живых этих, – он указал на наступающих, – но нас – наверняка нет.
– Жаль.
– Я не бросил бы тебя, – легко улыбнулся он.
Сани, везущие командира кордонеров, как раз миновали вторые, разбитые. И, не задерживаясь, помчались дальше.
– Пользы тебе от этого не будет ни на грош, – повернулась она, усевшись лицом к нападающим и правым ухом к Дебрену. – Но думаю, тебе следует знать. Если б не этот засраный пояс, то ты б от меня не избавился. Еще тогда, в Виеке.
Кроме плоских шлемов и лат, сверкающих из‑под шуб, у пары с тремя лошадьми были еще и арбалеты. Большие, боевые, из тех, что натягиваются воротом. Стрелки держали их поперек седел, поэтому они не бросались в глаза. Но сейчас, когда оба спрыгнули с лошадей, Дебрену показалось, что боя может и не быть. Опытный арбалетчик, пользующийся такой машиной, стреляет хоть и редко, зато с ужасающей точностью. А эти двое – чувствовалось издалека – были старыми вояками.
– Я тогда уехал из Виеки, – сказал он глухо, – потому что бедняк не может рассчитывать на любовь. Только поэтому.
Он не видел ее лица, не был даже уверен, услышала ли она и поняла ли. Потому что она тут же подняла арбалет и послала в небо первый болт.
Промахнулась на несколько локтей. Немного – принимая во внимание, что снаряду надо было попасть в цель, находящуюся почти в трехстах шагах. Все цели мчались что было сил в конях. Арбалет она натянула тоже очень ловко, хоть для служащей зацепом левой ноги это было наверняка гораздо болезненней, чем хождение.
Дебрен опустился между девушкой и закованными в латы стрелками, подъехавшими с севера. Если бы речь шла о луках, он встал бы за ней и, поколдовав с глазными яблоками, попытался бы отследить полет стрелы. Даже при таком небольшом расстоянии имелся солидный шанс заблаговременно определить, пройдет ли снаряд мимо цели, и успеть уклониться, если окажется, что нет. Но в случае противолатных болтов ни глаза, ни мышцы просто не успели бы ничего сделать, и все, что ему оставалось, это встать рядом с Лендой, выполняя роль живого щита.
Щелчок. Второму болту надо было преодолеть почти на сто шагов меньше, он мог лететь более полого, короче. Но он тоже прошел мимо цели. Чуть‑чуть – настолько чуть‑чуть, что всадник инстинктивно натянул поводья, свернул, отстранился влево. Походило на то, что командир кордонеров по‑прежнему мыслит категориями красивого рапорта, и только он один мчится на санях прямо к цели. Четверо галопирующих по бокам всадников, хоть и начинали опережать сани, отнюдь не сужали строй. Скорее наоборот, увеличили интервалы, пропустив вперед фланговых и явно готовясь к маневру окружения. Учитывая, что атаковали они стрелка не из худших, это была самая удачная тактика из всех возможных. Конечно, если отбросить совершенно самоубийственную, то есть встать на пути честолюбивого и жаждущего повышения командира.
– Стреляй в сани, – буркнул Дебрен. – В коня. Четверо отвалятся.
Сто с небольшим шагов. Тут уже не было нужды в цирковой ловкости Бобина Чапы. Он аж ахнул, когда болт нырнул в сугроб в нескольких саженях перед копытами единственного тянущего сани коня.
– Дурная девка! – закричала полуплача‑полуяростно Ленда. – Так промазать.
– Натягивай.
Дебрен выхватил палочку, но было еще слишком далеко, поэтому он быстро глянул направо, чтобы проверить, почему латники не стреляют.
Не успел. Толстый, в желтой шубе, так внушительно трубивший в рог, именно в этот момент спустил собачку. Арбалет подбросило. Толстый, не тратя ни мгновения, сунул руку за спину, не глядя схватил второй арбалет, быстро протянутый ему спутником. Щитоносец, освободившись от оружия, сразу же прижал ногой взятый у желтого арбалет, накинул вороток на конец ложа, зацепил тетиву, начал натягивать. Все это выглядело как на показной демонстрации какой‑то годами муштруемой пешей гвардии, причем скорее королевской или императорской, нежели княжеской, поэтому Дебрен сильно удивился, не почувствовав боли в продырявленной сталью груди или по крайней мере порыва воздуха на лице.
Потом глянул влево и перестал удивляться. Во всяком случае, этому.
Первый болт смел возницу с козел, кинул его на скорчившегося позади парня с копьем, а потом обоих выкинул за борт мчащихся саней в снег. Однако поскольку на сей раз никто не дергал вожжи, и конь, хоть его и не погоняли, мчался дальше, второй снаряд угодил животному прямо в грудь. И теперь тоже эффект был получше того, которым судьба одарила Ленду. Конь просто пал двумя шагами дальше, а сани остановились, заехав издыхающему животному на хребет. Командира кордонеров выбросило из саней.
Мгновение спустя Ленда попала во второго, считая слева, наездника. Пограничник свалился головой вперед под задние ноги своего коня, получил подкованным копытом и больше уже не шевелился.
Первый слева, распаленный тем, что случилось с его дружком, решился быстро. Дебрен тоже. Он не был уверен ни в своих силах, ни в свойствах волшебной палочки мэтра Гануса и вначале хотел было подпустить нападающего по возможности ближе, однако сейчас у него выбора не оставалось. Он мог испытать заклинание на солдате либо на его копье, но не на обоих одновременно. А Ленда, даже если бы и не натягивала в этот момент арбалет, на вольты совершенно была не способна.
Он послал молнию. Получилась слабая – возможно, из‑за недостатка силы, может быть, из‑за того, что рука плохо сработалась с чужой палочкой. Но попал он хорошо, в конский лоб. Как всегда, когда мечешь молнии, больше было гула, искр и дыма, чем реальных повреждений, тем более что он не сопроводил заклинание элементом телекинеза. В лихорадке боя ни один поглощенный азартом воин даже не заметил бы, что его ударили чем‑то настолько нежным. Но кони – не люди, и такого типа чары всегда на них воздействовали.
Изумленное животное вначале подскочило на сажень, а потом, взбрыкивая каждые несколько шагов, ржа и мечась из стороны в сторону, помчалось галопом к покрывающему Чернуху лесу. Ездок – видимо, не из худших, судя по тому, что не дал себя сбросить, – был достаточно разумен и ограничился тем, что ухватился обеими руками за конскую шею. Копье он, конечно,упустил.
Сотней шагов дальше левый фланг бельничан достиг закованных в латы арбалетчиков. Наездник справа, вооруженный только мечом, рубанул брюхатого, попал в парад из стального лука и проехал дальше, натягивая поводья и пытаясь задержать лошадь. Наездник слева на полном ходу ткнул лошадь щитоносца. Щитоносец, в этот момент закончивший натягивать арбалет, просто повернулся спиной и принял удар на солидно окованный осадный щит. Он немного недооценил противника, и его бросило на четвереньки, но пострадал он не очень. И прежде чем подняться, кинул напарнику уже готовый арбалет.
– Помоги им, – буркнула Ленда. – Остальных троих я задержу сама.
Трое бежали через заснеженный луг. До командира и какого‑то крестьянина с топориком было еще шагов сто, до бородатого лучника, гнавшегося за Лендой от самых разломанных саней, – наполовину меньше. Дебрен заколебался. Лучник в расчет не шел, тем более что, истратив все стрелы, он освободился от лука и бежал, размахивая мечом. Но, кроме него, были еще двое. И пожалуй, не больше двух шансов послать в них болт. Если Ленда хотя бы раз промажет или неверно учтет время…
– Ну давай! Я справлюсь сама!
Он побежал. Не очень быстро. Решил, что если приблизится к арбалетчикам шагов на пятьдесят, может, чуть ближе, то сумеет достать молнией коня и вовремя вернуться, если у Ленды не получится.
Он обернулся на полпути, и, конечно, аккурат тогда у него под ногами должен был вырасти какой‑то заваленный снегом ствол. Сквозь свечки в глазах, ныряя щукой на землю, он успел увидеть, что у Ленды все получилось. Командир кордонеров – возможно, не так резко, как он, зато с болтом в ключице, – как раз в этот момент валился на спину.
– Вон, хамы, с морвацкой земли! – неожиданно забухал гулкий, ассоциирующийся с пустой бочкой голос. – А ты не трогай арбалет, обосранец!
Дебрен приподнялся, встал на четвереньки. Он не верил своим ушам. Причем вовсе не потому, что оба всадника сумели удержать коней и ловко развернуться в добрых двух бросках камня от пограничного холмика.
– Ты труп! – рявкнул вооруженный мечом бельничанин, все еще не выпуская из рук выщербленное неудачным ударом оружие. Но поражение, пожалуй, не на шутку разъярило его, потому что острие оказалось под бедром, а освободившиеся руки уже укладывали болт в сорванный со спины арбалет. Дебрен сначала подумал, что солдат сдурел, и лишь спустя мгновение сообразил, что повернувшийся спиной наездник прошляпил один из важнейших по всей стычке моментов.
– У него арбалет натянут! – закричал магун. Он был уже пресыщен видом крови и смерти. – Брось это, дурень!
– Я? – закричали почти в один голос оба обладателя натянутых арбалетов: и конный, и пеший. Но только из‑под надвинутого на глаза капалина дыхнуло паром и гораздо более громким криком: – Дерьмо и вонь! Дебрен, ты?!
Дебрен ответить не успел. Наездник, игнорируя добрый совет и воспользовавшись тем, что одетый в желтое человек на мгновение потерял его из виду, молниеносно изготовился к выстрелу.
– Збрхл!! – предостерегающе выкрикнул щитоносец. Второй наездник, заорав во весь голос, чтобы придать себе храбрости, выставил далеко вперед копье, кинулся в нападение. Что‑то засвистело.
Дебрен взмахнул палочкой и остолбенел, наполовину от недоверия, наполовину от ощущения неотвратимого поражения. Голубая шаровая молния, несущаяся со скоростью стрелы, пролетела между левым локтем бельничанина и гривой его коня, мягко свернула и саданула второго пограничника по крестцу так, что из наконечника копья сыпанули искры. Мгновенно рухнули и наездник, и конь. Но было уже поздно.
Збрхл повернул голову, подхватил арбалет – и тоже поздно. Бельничанин опередил его на одно мгновение. И с такого расстояния промахнуться не мог. Если бы, конечно, выстрелил.
Болт Ленды опередил его на два мгновения. Солдат освободил спуск. Но кусок стали и древка, торчащий между ребрами, уже застрял глубоко в желудке. Болт, выпущенный в последний момент, ударил в капалин Збрхла, сорвал его с головы ротмистра, высек сноп искр. Збрхл покачнулся, закружился. Щитоносец подскочил, втиснулся между товарищем и бельничанами и тут же медленно опустил обнаженный меч. Оба пограничника лежали неподвижно.
– Збрхл?! Как ты?! – Дебрен пробежал несколько шагов, потом резко остановился, испугавшись за Ленду.
– Как я?! Что значит как я?! – возмутился ротмистр, ощупывая лоб и слизывая кровь с пальцев. – На три шва меня саданул! После трех прибавка за раны причитается!
– Збрхл, – пробормотал щитоносец. – Мы ж не на службе! Ты по личному делу по башке получил.
Дебрен проверил, что с Лендой. Походило на то, что все в порядке. Нападение задохлось, потеряв командира, все оставшиеся на ногах бельничане разбежались кто куда, не заботясь ни о раненых, ни о брошенном оружии.
– На службе – не на службе! – неожиданно зарычал Збрхл. – Наклал я на это! Если на мою родную страну нападают, так я последний болт от себя отниму, а скотам в задницу влеплю! Натягивай арбалет, Генза! Перестреляю вонючек! Перебью в патриотическом порыве! Да здравствует Морвак! Бей бельницких кобелей!
Ленда поднялась и собрала оставшиеся болты.
– Не хочу вмешиваться, – закричал Дебрен, все еще крутясь на месте и не в силах решиться, в какую сторону идти, – но это противолатные болты, чертовски дорогие! Пожалей бедолаг, ротмистр. Им и собственный князь зады похлещет…
– Они на мою родину нападают. – Збрхл обвиняюще махнул рукой. – Знаю я их, разбойников, племя плюгавое и предательское! В деревню ворвутся, кур и овец наворуют, девок и овец перепортят. Не к лицу солдату арбалет при ноге держать, ежели гражданское население от варварских нападений страдает.
– А по‑пьяному в людей стрелять к лицу?
Повернулись оба – и Збрхл, и Дебрен, одинаково удивленные тоном вопроса. Только что чудом спасенная Ленда отнюдь не выглядела разомлевшей от благодарности, теряющей сознание от внезапного облегчения или хотя бы удовлетворенная.
– Это девка? – удивился Збрхл. – Вы баба, госпожа девка?
– Хороший вопрос, – вызывающе взглянула она на Дебрена. – Для нужд этого разговора примем, что да. Думаю, вам будет приятнее, благородный воин, принять слова благодарности из женских уст. А слова критики – легче.
– Э?.. – еще больше удивился Збрхл. – Критики?
– Погодите… – попытался спасти положение Дебрен.
– Благодарю за жизнь, – продолжала Ленда. – Хоть многого она у бельницкой разбойницы и не стоит, а пивом от вас аж досюда несет, и можно предположить, что пострелять вам больше из‑за пьяной фантазии захотелось, чем ради…
– Ленда! – Девушка замолчала, но Дебрен на всякий случай воспользовался тем, что она проходила рядом, и ухватил ее за локоть. – Заткнись! А ты, Збрхл, не обижайся и скоропалительных выводов не делай. Мы много за последнее время пережили, она особенно. Так что прости ее. Она только что врагам глотки перегрызала, и ей трудно так вот сразу разворот на шестнадцать румбов сделать и на твоей шее повиснуть, сладко щебеча, осыпая поцелуями и проявляя благодарность.
Ленда фыркнула, но поскольку Дебрен все еще держал ее руку, предостерегающе сжимая, не пошла дальше и не вырвала ее. А Збрхл, который, слегка покачиваясь, направлялся к ним, был еще слишком далеко, чтобы услышать.
– Дама многое пережила, – он понимающе кивнул, – знаю, знаю. Убивать – дело паршивое, я и сам терпеть это не могу, разве что работу выполняя. А извиняться не за что, потому как вы сказали правду. Выпили мы, верно. Четверть бочоночка в бельницком граде, еще малость в пути. Те, что с нами при первой половине пробовали тягаться, полегли все до единого, и еще сейчас наверняка куры их топчут, так что, и верно, можно сказать, что мы не шибко трезвы. Но, не хвалясь, болты как по ниточке шли, а, Дебрен? Пьян – не пьян, попадаю, куда целюсь. И из арбалета, и даже мочой.
– Болтом, возможно, и попадаете, – согласилась Ленда, – но телом‑то, пожалуй, не совсем. Ваш Морвак, который вы своими силами защищать собираетесь, по ту сторону холма лежит, а не по эту.
– Неужто? В самом деле? – в третий раз удивился Збрхл.
– Что правда, то правда, – поддержал девушку Дебрен. – Не иначе, как заблудились вы на каком‑нибудь развилке. За что мы должны возблагодарить Господа Бога, потому что коли б не вы, то нас здесь прикончили бы.
– Ну, не говорил я? – спросил полуторжествующе‑полугорько щитоносец Генза. – Влево надо было нам от той деревушки податься. А ты уперся, как козел!
– Тихо, дурень! Слышал, что мэтр Дебрен сказал? Бог нас в эту сторону направил. Не дерзи Богу, а то, глядишь, с тобой несчастье какое случится. Лучше коней собери. Если это действительно бельницкие земли, то умнее будет убраться отсюда побыстрее да подальше.
Дебрен ослабил пальцы, убрал руку. Они все еще стояли по щиколотку в снегу, покрывающем бельницкую землю, кровь еще текла у них из ран, они дышали с усилием и двигались с трудом. Но что‑то изменилось. Здесь, на этом мягком, безлесном склоне, не только умирали люди. Больше не было повода держать Ленду за руку, прикасаться к ней, постанывать от боли под ее тяжестью.
Збрхл был уже близко. Трудно было не заметить его поднимающиеся кверху брови, легкое смущение в глазах. Дебрен хотел что‑то сказать, смягчить впечатление. Но не нашел нужных слов.
– Это новая мода, или с тобой что‑то случилось? – проявил тонкость души ротмистр.
– Збрхл! – прошипел магун, уничтожая его взглядом.
– Хотела быть поглаже, – немного вызывающе, но не злобно бросила Ленда. – Чего баба не сделает ради пущей красоты.
– Волосы у нее отрастут, – быстро заверил Дебрен. – Не успеем обернуться, и…
– Ты, что ли, осматривать будешь? – прервал его Збрхл.
– А… что?
– Потому что если не ты, – ротмистр поклонился с грацией медведя, – то сердечно приглашаю дамочку к себе. Она так ловко того пограничника с седла сдула, что у меня аж челюсть отвисла. Избавили ли мы вас от смерти – вопрос спорный. Тебя‑то я уже в бою видел и знаю, что прикончить тебя нелегко, а вот то, что я жизнью мадамочке Ленде обязан, так это уж как пить, прошу пардону, дать. Вот я и подумал, что ежели она одинока, может, сирота, без гроша и видов на будущее за душой, ежели боится показать миру изуродованное лицо и слезы под горделивой улыбкой скрывает…
– Збрхл!
– Что, слишком близко попал? – Ротмистра не смутили ни пурпур на лице Дебрена, ни бледность девушки. – Это все ерунда. Ты мне друг, а она тебе, наверное, тоже, коли ты ее на хребте под обстрелом таскал. Вот и я ее в круг друзей заношу. И искренне, как с другом, разговариваю. Не думай, Ленда, что я чушь несу, потому что мы с Гензой вдвоем тот бочонок осушили. Не обижайся, но жидковато у вас варят, хоть Морвак через межу и есть откуда пример брать. Я совершенно сознательно делаю тебе предложение: если некуда, то поедем ко мне, под Правель.
– Зачем? – тихо спросила она. Дебрен пододвинулся чуть ближе. Боялся, что ее бледность – прелюдия к обмороку. Обе штанины заскорузли от крови.
– У меня там дом. Большой, теплый, светлый, с полными кладовыми и мойней… Есть все, что женщине потребно, чтобы она чувствовала себя в безопасности и как у себя. Даже осталось немного цветов под окнами, которые еще моя Здренка сажала.
– Збрхл, – проговорил очень холодно Дебрен. – Возможно, ты не отдаешь себе в этом отчета, но такое предложение для приличной женщины – очень тяжелое оскорбление.
– Лучше тебя отдаю, – вывел его из заблуждения ротмистр, – ибо я старше тебя, да и не чародей. Дамочка Ленда мне жизнь спасла, вот и я для нее ни жизни своей, ни серебра не пожалею. Конкретно, – он откашлялся, – конкретно я хотел сказать, что если она приглашение примет, то я либо женюсь на ней, либо компаньонку найму. Что делать, дерьмо и вонь.
Некоторое время было слышно только тихое фырканье лошадей, которых собирал Генза. Дебрен боялся повернуть голову и глянуть девушке в лицо. Еще больше боялся догадываться, почему ему не хватает храбрости.
– Для меня это большая честь, – услышал он абсолютно бесцветный голос Ленды, – даже если сделать скидку на то, что после бочонка пива некрасивых женщин не бывает. Благодарю, господин Збрхл, вы добрый человек, хоть и морванец. Но вынуждена вам отказать. Моя рука тоже ничего не стоит. Дебрен вам это разъяснит.
– Не вижу повода кому‑либо когда‑либо…
– Повод есть, – прервала она тихо, отходя к стоящему ближе других коню. – Господин Збрхл заслужил объяснения. Он не должен подумать, будто им пренебрегла какая‑то уродина. Глядишь, он еще, не зная причин, закомплексует. – Она взяла узду, похлопала гнедого по шее и чуть не свалилась ему под брюхо, когда простреленная нога отказалась слушаться ее. Однако успела ухватиться за седло и жестом удержать кинувшегося на помощь Дебрена. – Обойдется, справлюсь сама. Ну, оставайтесь с Богом.
Дебрен еще надеялся, что она просчитается с силами, крепко ударится о землю и от этого малость поумнеет. Но его ждало разочарование. Ленде удалось не упасть, засовывая левую ногу в стремя, а дальше, учитывая сильные и здоровые руки, пошло легко.
– Это походит на прощание, – бросил он чуть суховато. – Не только с господином Збрхлом и Гензой, но и со мной.
– А мы и прощаемся, – буркнула она, поправляя что‑то в узде и избегая его взгляда. Конь беспокойно кружился, крутил головой и неуверенно обнюхивал ногу новой хозяйки. Кажется, ему не нравился запах окровавленной штанины.
– Так вот просто?
– Я – баба прямая, простая и бесхитростная, вот и прощаюсь…
– Ленда, – проговорил он сквозь зубы, – не надо со мной так. Ты такая же бесхитростная баба, как я поп, и такая же прямая, как я горбун. – Он глубоко вздохнул, но не использовал набранного воздуха, чтобы заметно повысить голос. Продолжал говорить так же тихо, как только что. – После всего, что мы друг другу сказали…
– Ты, кажется, не понял. – Она успокаивающе почесывала конскую шею, не глядя ни на кого. – Я не могу дать тебе того, на что… чего бы ты…
– Поэтому вскакиваешь на коня и уезжаешь в голубые дали. – Он направился к ней. – Невероятно мудро. Невероятно зрело. Вместо того чтобы терять время, устанавливая "на что я" и "чего бы я", ты просто – прыг в седло и айда в степь.
– В степь? – удивился Генза. – Где ты видишь степь?
– Не хлопай пастью, – одернул его Збрхл, – лучше собери трофеи. Вон хотя бы те башмаки. Похоже, они в сам раз для барышниных, Лендиных, значит, нож… э‑э‑э… ног, стало быть, – поправился он, сообразив.
– Благодарю, господин Збрхл! – бросила Ленда не сказать, чтобы очень уж благодарным голосом. – Но если можно попросить, не называйте меня барышней.
– Ты вдова? – не понял ротмистр. – Ну, это многое объясняет. Девице не подобает по безлюдью на мужской шее гарцевать, но…
– Збрхл, – беззлобно буркнул Дебрен, – ты тоже не хлопай пастью. За дверь я тебя не выгоню, и не только из‑за отсутствия таковой, но нам с барышней… э‑э‑э… Лендой надо кое‑что сказать друг другу.
– Ты тоже не называй меня барышней. – Он был уже слишком близко, чтобы Ленда могла избегать его взглядом. Поэтому она посмотрела на магуна немного вызывающе и чуточку насмешливо. Возможно, он и попался б на крючок, если б она сумела лучше согласовать выражение лица и слова. – Папа здорово потратился на то, чтобы у него родился сын. На всех этапах магией помогал, молитвой и другими методами, о которых барышне говорить не следует. И хоть желаемого результата не добился, совсем‑то уж впустую это золото не истратил. Так вот я…
– Золота? – подхватил неисправимый Збрхл. – Дозвольте спросить, а кто он такой, барышнин уважаемый отец? Потому, как мне думается…
– Не дозволю, – почти проворчала она. Но не в сторону ротмистра бросила злой, немного, кажется, смущенный взгляд. – И кончайте с вашей "барышней", черт побери! Я пытаюсь втолковать вам, что этим обделанным шарлатанам, которые ради меня молились и колдовали, прежде чем я на свет родилась, кое‑чего достичь все же удалось. Я не только всегда парня ростом напоминала. Но и… – Она замялась, но тут же, как и полагается несостоявшемуся мужчине, храбро докончила: – Склонностями. – Она откашлялась, изобразила кривую ухмылку. – Вы понимаете, о чем я говорю.
– Ты хочешь сказать, – холодно проговорил магун, – что ты извращенка и распускаешь слюни при виде девок. Это на научном жаргоне именуется бабофильством.
Збрхл осклабился. Не совсем, правда, уверенно. Ленда осклабилась тоже. И это не обещало ничего хорошего тому, кто решился бы держать горло слишком близко к ее челюстям. Дебрей с гордостью подумал, что ему удалось ее разъярить.
– Чтоб тебя! – крикнула она. – Ты… ты…
– Вот‑вот, – спокойно сказал Дебрен. – Прикрой мысли словами. И чувствами. Потому что я не намерен следующий год мучиться по ночам, мытарить себя вопросами и так далее. И очередное повышение втаптывать из‑за тебя в грязь. Я должен знать что к чему. Что нас разделяет: кусок железа или что‑то похуже…
– Прочь с дороги, – процедила она.
Конь, словно почувствовал, что его могут заставить затоптать чародея, чего рассудительные кони не любят как огня, предостерегающе заржал, заплясал на месте. Ленда покачнулась в седле, но до падения ей было далеко. Дебрен мысленно обругал себя за то, что прыгнул и поспешно ухватился за узду. Может, для того, чтобы смягчить впечатление, он быстро перенес руку на дужку стремени. Но, возможно, и не для этого. Во всяком случае, ступни Ленды не коснулся.
– Я не стою у тебя на дороге, – заметил он. – Если ты, конечно, не в бельницкий замок собираешься. Что в данной ситуации меня не очень бы удивило. Кто‑то здесь, чума и мор, явно смерти ищет. Ты знаешь, куда уедешь с такими ранами? Одна, без помощи? Сколько дней проживешь, если тебе каким‑то чудом удастся достаточно далеко заехать? На что собираешься жить, идиотка? Мечом станешь размахивать? С твоими‑то ногами? – Ленда яростно зыркнула на него. – Телом торговать, пожалуй, не сможешь, на жизнь за счет вышивания и прочих женских занятий тоже, сдается, рассчитывать глупо. Значит, я имею право спросить, чем ты питаться до весны намерена? Я уж не говорю о крыше над головой. Только не ляпни, что коня продашь.
– И продам, – процедила она сквозь зубы. – А что касается твоих прав… Нет у тебя никаких. В том числе и права удерживать стремя. Это мой конь, доставшийся по законам военной добычи и…
– Збрхл, – чароходец, не оборачиваясь, повысил голос, – сколько такой конь может стоить? Учитывая его происхождение и тот факт, что продавать его будет оборванная девка с такой, как она, внешностью?
– Ну… честно говоря…
– Как ни считай, – сжалился над ним Дебрен, – гораздо меньше двадцати пяти талеров. Значит, конь мой. Этот и еще два следующих, которых барышня Ленда добудет. Долги – паршивая штука.
Ленда стиснула зубы, но смолчала. Збрхл, вроде бы растерявшись, откашлялся.
– Может, лучше… э‑э‑э… я помогу Гензе. Вижу, речь тут идет о серьезных суммах, наверное, вам неловко при…
– Господин Збрхл, ‑проговорила девушка неестественно ровным голосом, – пожалуй, я приму ваше благородное предложение. Потому что пешком я действительно далеко не уйду, а мэтр Дебрен, как это свойственно чароходцам, ни одного ломаного гроша не упустит.
Дебрен стиснул стремя так, что побелели костяшки.
– Можно поговорить о серебре, – процедил он, – но можно и о волосах, втихаря засунутых в подушку.
– Ты сам сказал, что в волосах никакой магии нет, – неуверенно возразила она.
– В тех, что с головы, – не задумываясь, парировал он. Ленда покраснела. Збрхл, к счастью, сдержал слово и отправился обирать трупы.
– Глупая я была, не надо мне об этом напоминать. – Она с трудом сдерживалась. – А долг я выплачу, не бойся. Ту четверть сотни…
Ее легко было успокоить. Достаточно перенести руку на обернутую козлиной шкурой ступню.
– Княжна, – сказал он совершенно другим голосом, звучания которого не знал, потому что ему никогда раньше не доводилось так с кем‑либо разговаривать. – Ленда, девочка… Как мы, чума и мор, разговариваем? И о чем? О деньгах? Меня не интересуют деньги. Мне важна ты. О тебе я беспокоюсь, о тебе думаю, о тебе… – он набрал воздуха, как перед прыжком в воду, – о тебе мечтаю. Согласен, так, как ты подозреваешь. Но не только так. Серьезно. Не только в ложе тебя вижу, когда меня благие мысли навещают. Сейчас у меня болит все, что может болеть, мне чертовски холодно, я боюсь завтрашнего дня, и меня начинает тошнить, когда я думаю, что мне придется бояться за нас обоих. Но выбора у меня уже нет. Не важно, как это получилось, кто виноват и можно ли вообще говорить о виновности. Так случилось. Иногда девушка забудется, не подумает вовремя, и у нее живот вырастет. Бывает. Тогда не остается ничего другого, как только примириться с тем, что случилось, и научиться жить с этим.
– Если уж ты воспользовался этим примером, – она не глядела ему в лицо, – то пойми, есть еще другие… пути. Не каждый живот должен вырасти до конца. Я знаю, что есть способы…
– Нет, – сказал он беззлобно. – Нет, Ленда…
– Наверно, это смешно звучит, – вежливо согласилась она, – ну, что во мне уже давно мало чего от бабы осталось… Я провинилась и тебе забот наделала, значит, и процедуру оплачу я.
– Ты не знаешь, о чем говоришь! – Она не ударила его, хотя он перенес руку выше, на колено. Конь отвернул голову, глянул неуверенно, но, по примеру Ленды, сдержался.
– Знаю. Я говорила тебе, что успела познакомиться не с одним чародеем. Современная магия и не такие чудеса…
– Против волос в подушке и разбитых сердец – действительно современные заклинания могут оказаться эффективными. Но чувств естественного происхождения таким методом не тронешь. И не за деньги, которые ты можешь добыть. Причем это только первая из причин, из‑за которых мы сейчас не распрощаемся легко и согласно.
– Естественного происхождения? – Похоже, она пропустила солидные фрагменты его речи. – Ты хочешь убедить меня в том, что?..
– Ни в чем я тебя не убеждаю. Потому что не знаю, в чем и как. Может быть, не подкладывая подушку под заживающие ягодицы, я забыл бы о тебе прежде, чем мы доплыли б до устья Пренда, не исключено. И это вторая из причин. Если мы имеем дело просто с колдовством на магической основе и ты всерьез утверждаешь, что не желаешь меня знать, то, пожалуйста, сделаем это как делают любовники, попавшие в неприятное положение. Веди себя как положено порядочному человеку, возьми меня за руку, проводи куда следует, будь любезной, чуткой, нежной, поддержи меня, ну и, прежде всего, плати. Так решаются подобного рода проблемы, если исполнитель не подлец и хотя бы немного приличен. Уезжать в голубые дали с ранами и кошелем, не обеспечивающим выживание, – довольно трусливый способ. Бегство. Возможно, и к смерти, но бегство. Подлость. Предательство.
– Издеваешься, – сказала она вполне уверенно. – Шутишь, правда?
– Третий повод – те двадцать пять талеров, – проигнорировал он вопрос. – Я обязан присмотреть, чтобы ты возвратила их моим родителям. Мама быстро и легко дала тебе эти деньги, и ты можешь подумать, что для нее это мелочишка, что родители сидят на мешках с серебром. Но это не так. То, что они не трясутся над деньгами, доказывает чрезмерную заботу о сыне, а не изобилие денег. Мы обязаны вернуть им все до денария. Ты и я, вместе. Четвертый повод таков, что, отмахнувшись от причин, возможно, в связи с магией, я люблю тебя в данный момент и не намерен спокойно смотреть, как ты сама себе причиняешь зло.
– Ты что‑то сказал? – спросила она нечетко, как человек, которого не слушается ни горло, ни губы, не говоря о резком изменении пульса.
– В‑пятых, ты впутала меня во что‑то настолько серьезное, что оно может тянуться за мной и по ту сторону холмов, – указал он на границу. – Пока я не узнаю, почему за нами охотились, не опасаясь даже конфликта с Телепортганзой, я не намерен вот так, запросто, забыть обо всем и продолжать заниматься своим делом, чувствуя, что у меня на шее висят секретные службы. Нашелся кто‑то настолько сильный либо отчаянный, что решился и сумел сбить тебя вместе с веретеном. Возможно, ты не знаешь, но это прецедент, потому что до сих пор не слышно было о том, чтобы целенаправленно и эффективно сбили веретено. Одни только хроникеры готовы будут разорвать нас в клочья ради того, чтобы узнать обстоятельства, не говоря уж об ученых. Держась вместе, мы легче из этого выкарабкаемся. В… до какого по счету повода я дошел?
– До шестого, – раздался сзади голос Збрхла.
О чудо, Ленда, хотя в ее случае это было и легко, и ожидаемо, не подняла головы и не испепелила ротмистра взглядом. Широко раскрытые серо‑голубые глаза смотрели только на Дебрена.
– В‑шестых, я магун и немного лучше тебя умею договариваться с чародеями. Отличить тех, которые пытаются со смыслом и шансами на успех снимать заклинания с известных тебе кузнечных изделий, от тех, которые со смыслом и шансами на успех будут опустошать твой кошель. Знаю я также нескольких неглупых магунов, которые в противоположность мне занялись исследованиями и работой в тиши хорошо оборудованных лабораторий. Узкоспециализированных специалистов, которые, однако же, в своих узких специальностях добились многого. Знаю о нескольких, которые, возможно, смогли бы нам помочь, вдобавок ни гроша не взяв, достаточно серьезных мастеров магии, способных выслушать жалобы и мольбы спятивших девок, у которых жизнь не складывается по причинам, ты должна это признать, достаточно забавным для посторонних лиц. – Ни один мускул не дрогнул на ее лице, но и в лишенных ресниц глазах не было обиды. – Я могу представить им это как научную проблему, вызов, шанс на любопытный эксперимент. И в крайнем случае взяться за это сам, если не удастся найти специалистов получше. Иначе говоря: со мной у тебя гораздо больше шансов выжить и жить, чем без меня. Даже если окажется, что, кроме дружбы, нас ничто не связывает и никогда не связывало. Потому что подруге я тоже помогу.
Ленда глянула вниз, на бедро. Только тут он заметил, что его рука забралась настолько высоко. Однако руки не убрал. Во взгляде девушки не было предупреждения.
– Это все? – спросила она почти шепотом. Похоже, она не подумала о том, как прозвучал ее голос.
– Нет, еще один вопрос, который я должен упомянуть, если быть честными по отношению друг к другу. Как сейчас, с этой любовью… – Он замялся. – Ну, короче говоря… с ней лучше, чем без нее. Так что не удивляйся, если я буду больше чувств вкладывать в снятие чар с тебя, чем в стирку собственной души. Хотя, не скрываю, это очень больно.
Она долго молчала. Искала слова.
– Мне тоже больно, – наконец проговорила она. – Именно поэтому мы должны расстаться. Мы только раним друг друга. Это зашло слишком далеко. Ты ступил на дорогу, которая ведет к пропасти, и прошел по ней уже немало, признаюсь. Но еще можешь вернуться. А я не собираюсь глядеть, как безрассудно ты лезешь дальше. Надо сворачивать с плохой дороги, даже если уже прошел и половину, пусть и более трудную, оплаченную кровью, слезами и серебром. Ты на полпути. Можно сказать "уже", но умный человек скажет "лишь". И повернет. Безопасно. Потому что оттуда, где ты стоишь, вопреки видимости повернуть еще можно. Ты исполнял свои обязанности, искал пропавшую пассажирку. Может, слишком усердно, но это фирма тебе простит, когда афера на косточки развалится. А она развалится, вот увидишь. Никто не заинтересован в ее раздувании. Бельничане – по очевидным причинам, Ганза – из опасения за свое доброе имя. А я… – Выражение ее лица показало Дебрену, что она немного перебрала и охотно взяла бы назад последнее слово.
– Вот именно, – буркнул он. – Ты.
– Что ты собирался этим сказать? – нахмурила она то, что осталось от бровей.
– Ничего.
– Не лги. Я тебя уже знаю настолько, что могу понять, когда ты лжешь.
– Потому что не сдерживаюсь при тебе. – Он чуть‑чуть улыбнулся, глядя на нее снизу вверх. – Ну ладно. Меня удивляет, как легко тебе удается согласовать Бельницкое княжество, фрицфурдскую Телепортганзу и Ленду Брангго. Но я решил, что это эффект неудачной конструкции твоего высказывания и, честное слово, не собирался его комментировать.
– Знаешь что, Дебрен? – сказала она, подумав. – Кончай.
Подушечки его пальцев уже нащупали края металла. Он подумал, что рука забралась поразительно далеко для бездумной, лишенной разума и чувств конечности. Ну и для той, по телу которой она устроила себе эту никем не контролируемую прогулку.
– Так, как я бы хотел, – не могу, – сказал он, смягчая внешне небрежной улыбкой значение слов. – А так, как могу, – не хочу.
– Полпути – неприятное место. – Она не пыталась ничего делать с мужской рукой, согревающей то место, где сходились ляжки и бедро. Дебрен знал, что это случилось впервые за долгое‑долгое время. Он был верен, что руки всех предыдущих претендентов она ломала или отсекала мечом. Он сознавал, что это может быть ложная, вызванная чарами уверенность, но все равно ему было приятно. – Когда вернешься, тебе с каждым шагом идти будет все легче и легче. Увидишь.
– Может, увижу. – Ему уже недоставало сил сохранять улыбку. – Все зависит только от тебя. Потому что, несмотря ни на что, силой я тебя удерживать не стану. Не так представлял я себе связь с женщиной. Начатую волосами в подушке или силами природы. Если не можешь терпеть меня рядом с собой, то поезжай. – Рука понемногу спустилась на бедра, потом к колену. – Вольному воля, княжна. Путь свободен. Такие, как ты, созданы не для неволи, им клетка не нужна. Даже комфортная. А ведь я тебе удобств не дам. Забавно все сложилось, – проворчал он без всяких признаков веселья. – Во Фрицфурде у меня солидные шансы получить теплый, светлый дом с цветами под окном. Мне казалось, этого достаточно, чтобы…
Она дала ему время договорить. Но он не договорил. Рука дошла до колена, пальцы один за другим отрывались от грязных штанов. Очень медленно, с явным усилием. Ну что ж, к штанине нетрудно было приклеиться.
– Достаточно, – сказала она тихо. – Даже слишком. Любая девушка, стоит тебе только кивнуть… Любая.
– Возможно, – согласился он. Последний, средний палец повис в пустоте. И бессильно упал вместе со всей рукой. – Один мудрый человек совсем недавно разъяснил мне это. Он сказал, за что женщины одаряют мужчину любовью.
– Вот видишь. – Она смогла приветливо улыбнуться. – Мудрых людей стоит слушать.
Чья‑то тень слилась с тенью Дебрена. Генза. Он молча перекинул через луку Лендиного седла связанные вместе башмаки и отступил, скрежеща доспехами. Только теперь магун заметил, что и Збрхл незаметно удалился.
– Почему ты не хочешь попытаться? – спросил он, пряча под мышки замерзшие ладони. Ему вдруг сделалось ужасно холодно. Наверное, потому, что выступивший во время бегства пот начинал замерзать. Да, наверное, поэтому.
Ей хватило храбрости ответить почти сразу:
– Я боюсь. – Медленно, движением, свойственным скорее старику, нежели молодой сильной женщине, она повернула коня. – Прощай, Дебрен.
Гнедой пошел шагом, осторожно. Он был здешний и наверняка знал, что по горам рысью не ходят. К тому же никто не пытался его погонять. Старые, измученные жизнью люди уже никуда не спешат.
Дебрен трижды повторил себе, что так будет лучше. Только потом крикнул:
– Я перечислил тебе семь поводов! – Она отъехала еще не слишком далеко, и вообще‑то ему не было нужды так надрываться. – Клянусь, не спрошу, который заставил тебя остаться! Слышишь, Ленда? Честное слово! Всегда сможешь сказать, что просто выплачиваешь долг! Или пользуешься выпавшей возможностью освободиться от железяк! Семь поводов, чума и мор! Тебя действительно ни один не тронул?
Гнедой спокойно шел через девственную белизну заснеженного луга. К кривобокому пограничному холмику, отмечающему место, где кончалась Бельница. И надежда.
Дебрен не знал, что породило его уверенность в том, что эти несколько десятков склеенных глиной камней отмечают сегодня нечто большее, чем граница между Бельницей и Морваком. Но это была очень четкая уверенность.
Он подумал о чарах, но не знал ни одной подходящей к такому случаю, поэтому просто стоял, дрожал от холода и смотрел, как гнедой неумолимо движется к пограничному холму.
А потом возвращается. С полпути.